Иван Великий - Михаил Шерр

и по воротам. Били неделю, и на седьмой день городня в двух местах села, и после этого отворили сами. Пушки были присланы из Твери, и при них был тверской мастер, а звали мастера, сказал старик, Микулой.

Митрей стоял рядом и слушал всё это до конца.

Он не сказал ничего. Он посмотрел на угол, где чинено, потом на меня, потом опять на угол.

Я тоже ничего не сказал.

Пятнадцатого отстояли обедню в Спасе.

Народу набилось столько, что стояли на паперти и во дворе. Пост кончился, и это чувствовалось в церкви ещё до отпуста: люди стояли весело.

Дядя стоял открыто, на своём месте, впереди, и весь город его видел, и к этому привык. Приставов при нём в церкви не было.

Стол был скоромный, первый за две недели. Подали баранину, гусей, молочное, масло коровье, яйца. Люди ели молча и много.

Наместник сидел довольный, и было ему отчего. Государев сын приехал, всё нашёл в порядке, службу похвалил, о недоимках не спросил.

Выехали шестнадцатого поутру.

Кони были угличские. Дядя провожать меня не вышел, и я его об этом не просил.

Уже на выезде, за посадом, Митрей поравнялся со мной и спросил, чего он, видно, хотел спросить всё это время.

— Государь. А те пушки, что тут стены били, где они ныне?

— Дома, — сказал я. — В Твери.

Он кивнул и отстал.

К вечеру мы прошли вёрст двадцать и стали в поле, у речки, и Селиван опять служил вечерню на выкошенном лугу.

Глава 13

В Москву мы вошли на исходе двадцать второго августа, к вечерне.

Три недели меня не было. Срок небольшой, а город за него переменился так, что я это увидел с седла ещё от Яузы. Сушь кончилась. Дожди прошли на Госпожин день и после дважды. Это сразу же видно: пыль на дорогах прибило. Жниво стояло убранное. По берегу под Симоновым сушили сети, и вода была высокая и очень мутная.

У ворот меня встретили как положено, и я половину встречи не запомнил.

Марья ждала наверху. Она вышла мне навстречу от окна и шла осторожно, хотя живота под летником было ещё не видать.

— Приехал, — сказала она.

— Приехал.

От меня пахло рекой, конём и тремя неделями дороги. Я это чувствовал сам, а она не отодвинулась.

Тверские дары я отдал ей при всех, как отдают на людях: поставец с полотном, укладку с бабьим и поклон от мачехи. Она приняла и не открыла ни того ни другого. И только когда мамки вышли, спросила то, что хотела спросить с самого начала.

— Матушка здорова?

Мачеху она зовёт матерью.

— Здорова. Сама тебе всё писала.

— Она пишет, что здорова, и когда нездорова, тоже пишет, что здорова.

Я сказал, что видел её сам, и что она стояла службу в Спасе и стояла всю, и что руки у неё тёплые. Марья выслушала это до конца и кивнула.

Про Михайлу я рассказал отдельно и подробнее, чем собирался. Про то, как его выводили ко мне два раза и оба раза он ревел. Про то, как мамка сказала на второй раз: он всегда так на чужих, а на своих нет.

— На своих нет, — повторила Марья.

Она долго молчала, и я не мешал. А про Углич не спросила ни слова.

Своих двоих мастеровых я велел покамест поставить на кормовом дворе, при конюшенных. Митрей принял это спокойно, а Антип испугался. Ему, кажется, было всё равно, чего пугаться, он пугался Москвы вообще, целиком, начиная с ворот.

Отец принял меня наутро, в малой палате, и мы были вдвоём.

Он стоял как всегда на своём месте у окна, и когда я вошёл, повернул голову на звук раньше, чем я успел поклониться.

— Ну, — сказал он.

Не «здравствуй». Не «доехал ли». Одно слово, и было понятно, о чём именно.

— Был у него, батюшка, — сказал я. — Восемнадцатого.

— Сказывай.

Я стал сказывать.

Углич стоит на высоком берегу, и двор там княжой, старый, с двумя рядами тына. Держит его наместник Иван Никитич, и держит крепко, я посмотрел. Стража при воротах в две смены, стража при сенях, ключи у наместника лично. Мышь не пройдёт. С тех пор как князь посажен, там ни одной подмены среди сторожей, все люди старые, дворовые, и половина в родстве между собой.

Отец слушал это внимательнее, чем я ждал, и я понял, что докладываю ему сейчас про надёжность замка, и только про неё.

— Держат добро, — сказал он. — Дальше.

— Живёт он не худо. Изба тёплая, стол с государева двора, поп при нём свой, служит через день. Всё, что ты отписал, исполняется.

— Проверил?

— Проверил, батюшка. Не по книгам.

Отец кивнул.

Дальше пошло то, что рассказывать было трудно. Я вошёл к нему сам и один, и просидел у него до сумерек. Он встал мне навстречу и стоял, пока я не сел, и это было первое, что меня подкосило, потому что вставать перед племянником ему было незачем.

Ему идёт четвёртый десяток. Железа с него сняли за ненадобностью: бежать оттуда некуда. Он не сед. Я ждал увидеть старика и увидел крепкого человека, которому сидеть ещё долго. От этого было тяжелее, чем от седины.

Я сказал ему всё, как было велено. Что в чернецы не отпустят. Что государь на то не пойдёт ни ныне, ни после. Что нужды ему не будет ни в чём, и что это отписано и исполняется.

Отец выслушал, не перебив ни разу.

— Он мне сказал спасибо, батюшка, — сказал я.

Отец молчал.

— За то, что в глаза. Сказал: грамотой бы легче было, а ты приехал.

— А про сына спрашивал?

— Спрашивал. Один раз, и больше не возвращался.

— Что ты ему сказал?

— Что жив и в Литве. Больше я ничего не знаю, и он это понял.

Про образок я сказал последним. Что матушка передала свой, боровский. Что он взял его и держал в руке весь вечер. Что передал мне назад поклон, и слов при этом не было никаких.

Отец сидел неподвижно. Потом провёл ладонью по подлокотнику, туда и обратно, один раз.

— Ладно, — сказал он. — Про Тверь сказывай.

Тверь пошла легче. Тестю поклон отдан, весть о внуке принята с честью. Молебен служили в