Иван Великий - Михаил Шерр

— А до реки?

Руно не понял вопроса. Коломна и была на реке.

Прокшу я нашел сам, назавтра, отъехав с полверсты назад от своих.

Он сидел на передке и не встал, потому что не увидел, кто едет, а увидев, встать уже не успел и остался сидеть, только снял шапку.

— Здоров будь, Прокша.

— И тебе здоровья, государь.

— Догоняешь?

— Догоняю помалу.

Он сказал это спокойно, без вины и без жалобы. Он возил их так всю жизнь. Пушку в этом веке никуда не гонят. Её ставят в городе один раз и после трогают редко. А если трогают, то везут как везётся, и никто из-за этого не бранится.

Я поехал рядом шагом и стал спрашивать, сколько народу надо, чтобы снять ствол с подводы и поставить, где укажут.

— Четверо, — сказал он. — Ежели не спеша.

— А спеша?

— Спеша нельзя, государь. Уронишь.

Вот и весь разговор.

Я обещал отцу привезти их назад. Я стал думать, довезу ли я их хотя бы до места, и получалось, что скорее нет, чем да.

А ещё выходило вот что. Ствол не должен ехать на телеге, с которой его снимают вчетвером и не спеша. Ствол должен стоять на том, что едет само и с чего можно бить не слезая. Тогда не важно, успела ли пушка занять место. Место занимает воз, а пушка на нём уже стоит.

Мысль эта была старая и не моя. Ей был уже не один десяток лет, и придумал её в чешской земле человек по имени Ян Жижка, которого здесь не знал никто.

Пришла она ко мне на следующий день после хрустнувшей оси и общения со стариком, который сказал: спеша нельзя.

На четвёртое утро ко мне подъехал Ортемий Голова.

Это был тот самый сын боярский с Пахры, который пришёл на сбор пеш и которому я велел дать коня из своих запасных. Ехал он теперь в середине московских сотен и держался особняком.

— Государь.

— Чего тебе?

— Я насчёт коня.

— Говори.

— Мне сказали, так не делается, — сказал он. — Что коня даёт тот, кому я служу, а служу я по городу.

— Мне тоже так сказали, и что?

Он помолчал.

— Я его отдам, — сказал он. — Как в Коломну придём, я себе там куплю.

— На что?

— Найду.

Он врал, и врал не мне, а себе, и делал это оттого, что три дня ехал и думал.

— Ортемий, — сказал я. — Ты в бой на нём пойдёшь?

— Пойду.

— Ну и всё. Убьют коня — сочтёмся. Не убьют — тоже сочтёмся.

Он поклонился и отъехал, и я видел по спине, что легче ему не стало.

Такие вещи в этом веке имеют цену, которой я тогда ещё не понимал как следует. Взять коня у князя лично, минуя своё начальство, значило перестать быть до конца своим для тех, с кем стоишь в строю. Я ему сделал добро и подпортил жизнь одним и тем же движением.

Вести с берега приходили каждый день и вдогон.

Численность орды а в них не сходились ни разу. Каширская сторожа насчитала три тысячи. Коломенские говорили десять и больше. Один разъезд донёс, что видел за рекой дым в трёх местах и что орда идёт тремя дорогами.

Сходились они в одном. Шли не на Рязань, а на нашу сторону, к среднему течению, и ближе к Колтову, чем к Коломне.

Значит, он лез туда, где смотрел сам в июле.

Касым пришёл в полдень четвёртого дня, и мы его еще не ждали.

Гонца к нему послали из Москвы первым, ещё до конца сидения, потому что до Мещёрского Городца было дальше всего. Ответа не было. Я ждал его каждый день, и каждый день выходило, что скорее не придёт. Двести вёрст, ему собраться, а идти своим берегом, где ещё и татары.

Замысел я строил на трёх сотнях, которых у меня не было.

Их увидели сперва обозные и подняли крик. Потом уже разглядели, что идут не с той стороны и что идут походным порядком.

Триста конных, четыре заводных лошади на троих, и десяток повозок. Шли они длинной ниткой, растянувшись, и растянувшись не от беспорядка, а нарочно: так идут, когда берегут коней и не поднимают пыли.

Впереди ехал человек лет сорока, в тёплом стёганом кафтане не по погоде, и в первую минуту я его не выделил из прочих.

Касим был старший из сыновей Улуг-Мухаммеда, что ушли к нам. Отец мой дал ему Мещёрский Городец с волостями и кормом одиннадцать лет назад. С тех пор он там сидит, судит своих, держит триста-четыреста сабель и ходит с нами, когда позовут.

Он подъехал, остановил коня и наклонил голову. Не поклонился, а наклонил голову.

— Здоров будь, царевич, — сказал я.

— И ты будь здоров, Иван Васильевич. Позвали, я пришёл.

По-русски он говорил хуже брата, медленнее, и часто останавливался, подбирая.

Первое, что он сделал дальше, повернулся и увидел Якуба.

Якуб стоял в трёх шагах, у своего коня, и с места не двинулся. Они посмотрели друг на друга через эти три шага, и Касим сказал что-то короткое по-своему, и Якуб ответил ещё короче. Потом Касим слез с коня, подошёл и обнял его, и они постояли так, сколько положено.

Я в тот день не понял ничего. Мне показалось братья свиделись, и хорошо, и слава Богу, и вот у меня триста лишних сабель, и всё складывается.

Между тем при мне они только что показали всё, что между ними было. Один слез с коня, другой не тронулся с места. Один в кафтане и с тремя сотнями, другой с сорока людьми, из которых половина слуги. У одного город, корм и волости, у другого двор на Ордынке и милость.

Оба они были сыновья одного отца, и оба Чингизиды. Разница между ними была не в крови. Одного здесь устроили, а другого нет.

Кормить Касима я велел из своего. Он вечером спросил через толмача, будет ли делёж и как. Я сказал, что будет по обычаю. Он кивнул и больше про это не спрашивал.

Приказать ему я не мог ничего. Он был служилый царевич с городом и кормлением, и над своими людьми воеводой был он сам, по нынешним понятиям сидел выше меня.