Иван Великий - Михаил Шерр

Объяснять я не стал. Пускай сами доходят до этого.

Дальше пошло дело, и дело слушали уже иначе.

— Колтовской оставляем пуст, — сказал я. — Сторожу с него снять днём и на виду, чтобы с того берега видели, как она уходит.

— Совсем снять? — спросил Гридя.

— Совсем. На прочие перелазы посадить по десятку. Хворосту наносить, костры жечь с вечера и до свету, конных гонять по берегу взад-вперёд, чтоб их считали и сбивались со счёту. В этом будет наше первое преимущество. Пусть везде будет занято, а у Колтова пусто.

— Полки где? — спросил Басёнок.

— В перелесках. В четырёх верстах, тремя частями, каждый на своей дорогой. Уходить туда ночью и уходить от реки, а не к реке.

— Тесно в четырёх верстах.

— Тесно, но ближе не спрячешь, а дальше не поспеют. Рысью это двадцать минут, а он будет лезть часа четыре.

— Тюфяки?

— На подъём. Сбоку, где осыпь, за кустом. Они бьют дробом на полсотни сажен, и бьют один раз, зато в упор.

— А бить когда?

— Когда половина перелезет.

Пёстрый поднял голову.

— Половина это будет не меньше двух тысяч.

— Две тысячи мокрых и нестроевых. За спиной у них вода, а на той стороне другая половина, которая смотрит и помочь не может. Бить будем не в кольцо, а с трёх сторон и в воду. Кольца нам не свести, да и не надо: в кольце дерутся насмерть, а в воде тонут.

Помолчали.

— Оно как на Воже выходит, — сказал Кошкин.

— Оно и есть Вожа, — сказал я. — Воеводы моего прадеда так стояли. Почти восемьдесят лет тому минуло.

Я на это и рассчитывал. Вожу помнили все. Помнили как чудо и Божью помощь. Помнили, что Бегич перелез и был бит. А как это было устроено, помнил один человек на всю землю, и человек этот сидел у костра и врал.

Врал наполовину.

— На Воже так, да не так, — сказал Пёстрый.

Он был старше всех, и ему рассказывал отец.

— Там князь великий в середине стоял, в большом полку. А ты, государь, чего задумал?

Как было на самом деле и где я уточнять не стал.

— Я стану у брода, — сказал я. — С малой сотней. На виду.

Тишина после этого была нехорошая.

— Не пойдёт он на пустой берег, — сказал я. — Ему надо, чтобы там кто-то был, и надо, чтобы за это стоило лезть. Он не за волостями шёл. У него отец бит, улусы рассыпаны, и он полтора месяца ездил по кочевьям и звал. Ему надо не пограбить, ему надо стать. За полоном за ним пошли бы сотни, а пришли тысячи.

— И ты, стало быть, приманка, — сказал Басёнок.

— Я приманка.

Первым заговорил Ощера, и заговорил он не от том, что я ждал.

Он стоял у меня за плечом весь совет и до сих пор не сказал ни слова.

— Дозволь, государь.

— Говори.

— Я не про бой, — сказал он. — В бою я тебе не судья, тут воеводы есть. Я про иное.

Он говорил медленно, и было видно, что он это складывал в голове давно.

— У государя нашего сын взрослый один. Ты. Юрию шестнадцатый год, Андрею одиннадцать, Борису девять, а Андрей Меньшой и вовсе младенец. Ежели тебя на том берегу убьют, через год-два начнётся то же, что было при Шемяке. Я это своими глазами видел. Я тебя на руках нес, — он кивнул мне, — когда от Шемяки увозили. Мне тогда было двадцать девять лет.

Он перевёл дух.

— Ежели твои полки твои опоздают на четверть часа кончится не бой. Тогда кончится всё, за что двадцать пять лет резались.

Я сидел и молчал.

Крыть это было нечем. Он был прав целиком, без единой оговорки, и я не мог ему ответить ни одного слова, которое не было бы жульничеством.

Я мог сказать, что не опоздают, но не знал, опоздают или нет.

— Я слышал тебя, Иван Васильевич, — сказал я. — Но будет по-моему.

Ощера поклонился и отошёл. Он своё сказал и знал, что сказал.

Тогда заговорил Басёнок, и заговорил про дело.

— А ну как не купится, государь? Он ведь не дурак, поглядит и подумает: чего это соправитель московского князя стоит сам-друг на реке и смотрит, как на него орда катится. Не бывает такого.

— Бывает, — сказал я. — Со мной уже было.

Басёнок поднял бровь.

— В июле, — сказал я, — я на этом самом перелазе полез вперёд своих с малым числом. Меня после везли в шатёр без памяти. Он там был и это видел не по рассказам, а с трёх шагов.

Я подождал.

— Он про меня знает одно. Что я мальчишка, лезу вперёд и сил не считаю. Мы ему покажем ровно то, что он про меня знает.

Басёнок подумал.

— Складно, — сказал он. — Складно, да мало.

И тогда начал говорить Якуб. Он сидел до того молча, поодаль, там, где кончался свет от костра. Русские воеводы его не звали в разговор, а сам он не лез.

— Мало, — согласился он. — Одного тебя мало, Иван Васильевич.

— Ну и?

— Я с тобой стану.

Он сказал это так, что переспрашивать было нельзя.

— Он волк без стаи, — сказал Якуб. — Отец бит, юрта нет, люди у него чужие, взаймы. Такой волк идёт, покуда за ним идут. Ежели он тебя увидит и мимо пройдёт, назавтра при нём не будет никого. Ему нельзя пройти мимо.

— А ежели он всё же осторожен? — сказал Басёнок.

— Тогда меня увидит, — сказал Якуб.

Он повернулся к огню, и я увидел его лицо.

— Я такой же, как он. Отец мой бит, юрта у меня нет. Он и я, нас двое, а место одно. Ежели он увидит, что я при московском князе стою, а он в поле с чужими людьми, то не стерпит. Ему покажется, что я уже взял то, за чем он шёл.

Никто не сказал ничего. Я про это сам говорить не стал бы. При воеводах распорядиться царевичем, значит уронить его