Люди с чистой совестью - Пётр Петрович Вершигора

на своем веку «партизан», которые как о каком-то сверхгероизме рассказывали о том, как они по двое суток просиживали в воде с камышинкой во рту, прячась от эсэсовцев. Этим товарищам и в голову, очевидно, не приходило, что эсэсовцы существуют на свете для того, чтобы их бить, а не для того, чтобы прятаться от них в топях. Многих, вначале, может, и не плохих партизан развратила слишком роскошная природа пинских топей, лесов и камышей.

Окончательно запутав следы, беспрерывными мелкими диверсиями и засадами мы заставили немцев перейти к обороне и бросить все свободные силы на охрану железных дорог и важных центров. Через несколько дней путь на запад был свободен. Можно было двигаться к Бресту, а там, кто его знает, — перемахнув через Буг, Вислу...

А пока стояла зима, и лютые морозы сковали реки и засыпали дороги так, что даже широкие шоссейки и разъезженные проселки вились узенькими ленточками, — Ковпак мог итти вообще куда угодно.

Нет лучше времени для действия крупного боевого отряда, да еще с опытными и смелыми командирами, чем суровая русская зима. Снегом замело все дороги, автотранспорт не пройдет нигде, кроме шоссе. Зимой противник теряет первое свое преимущество — быстроту маневра. Он может маневрировать только на санях, а если учесть, что инициатива в наших руках, что мы диктуем направление, то главное средство войны — маневр — в наших руках. Зимой ночь длинная, а день короткий. Ночь — наше время; это второе преимущество партизан. От него производное третье: действие авиации противника затруднено зимой. Четвертое — трудные условия для ведения противником разведки и обнаружения нашей стоянки: пока разведка противника нащупает нашу дневку, уже ночь, а на другой день начинай сначала; где был вчера рейдовый отряд, там его нет сегодня. Словом, пока стояли морозы, мы могли рейдировать куда угодно. А начальство требовало: кто на юг, кто на запад...

Местничество — самый страшный враг партизанского движения, особенно, когда им заражены руководящие товарищи. К началу сорок третьего года наше соединение выросло из районных рамок, в областных нам было тоже тесновато, но все же этот груз местничества давал себя чувствовать, а иногда и тормозил наше дело.

Получая оперативные приказы, в которых ставилось задание на дальнейшие рейды, я всегда вспоминал один случай. Это было со мной в первые дни пребывания в тылу врага, под Брянском. Я выехал поближе к важной железной дороге и расположился на участке Почеп—Выгоничи. Вел разведку, опираясь на передовые отряды огромного партизанского края. Отряды эти недавно были организованы из местных крестьян с небольшой прослойкой военнослужащих. Надо было приключиться вскоре после моего появления такому случаю. Из Брянска па Унечу шла крупная немецкая колонна: до 180 автомашин, несколько танкеток и один или два средних танка. Машины шли с грузом. Охраны было немного. Проехав Выгоничи, колонна двигалась по улучшенной грунтовой дороге. Движения автотранспорта там не было давно, тракт зарос бурьяном и запустел. На развилке дорог немцы встретили двух баб, и переводчик спросил у них дорогу на Почеп. Бабы возьми и покажи дорогу, которая вела в партизанский край. Немцы покатили прямо к нам. Заставы, увидев такую сильную колонну, — впереди шла пара танков, дальше же все сливалось в тучах пыли, — отошли в балки, а командованию донесли, что к нам движется свыше ста танков. Паника в этих еще не обстреленных отрядах поднялась невообразимая. К счастью, один танк напоролся на мину, и ему выбило гусеницу. Колонна остановилась. Через полчаса улеглась пыль, и партизанские разведчики подползли по ржи и дали нам уже более точные данные: «180 грузовых авто, несколько легковушек, три или четыре танкетки, один средний танк с перебитой гусеницей. Немцы стоят в нерешительности. Вместе с шоферами их не больше 300 человек». Отряды понемногу пришли в себя. Их было четыре отряда, общей численностью тоже не более 300 человек, если считать и женщин. Многие из них всего несколько дней назад впервые взяли винтовки в руки, а свиста пуль не слыхали никогда. Командиры были и боевые, и вчерашние мирные колхозники, вообще всякие. Естественно, что они обратились ко мне. Я имел тогда интендантское звание и носил две шпалы. Командиры отрядов засыпали меня вопросами: что им делать, принимать бой или уходить в леса? Уйти без боя нам было легко, немцы, повидимому, еще не знали о нашем существовании. Принять бой с таким войском, а затем отойти — значило отдать на расправу озлобленным немцам несколько деревушек, в которых мы стояли. А больше всего смущало меня то, что никаких полномочий на командование этими отрядами никто мне не давал. Пока немцы думали над своим танком и вели разведку, думал и я.

И решил дать бой. Быстро отдав распоряжения, разместил отряды в обороне и засадах и, когда колонна двинулась вперед, мы затеяли перестрелку. Выдержки у молодых партизан не было, они открывали огонь издалека, нервничали и вообще вели бой неумело. Все же немцы потеряли одну танкетку и около десятка автомашин и отошли назад. Они попутались в этих краях еще один день, пока не напоролись на более опытные отряды Василия Ивановича Кошелева, который устроил им ловушку. Немцев перебили, а машины уничтожили. Никаких лавров этот бой мне не дал, больше того, — была куча неприятностей, но на этом деле я многому научился...

Неприятность первая: начальство с Большой Земли предупредило меня, что я послан в тыл вести разведку, а не воевать. Начальство партизанского края, прибывшее на место события через два дня, было недовольно тем, что я ходил с бойцами в атаку, и тоже мне за это выговаривало. Но больше всего меня поразил случай, происшедший в процессе самого боя. Командиром одного отряда был местный житель. Он имел военное звание старшего сержанта или старшины, и поэтому единогласно был избран командиром. Он занял по моей «диспозиции» оборону на указанном рубеже. Так как у противника имелись танки, естественно, что я прежде всего учел наши противотанковые средства. Во всех четырех отрядах были две бронебойки и один крупнокалиберный пулемет без мушки, стрелявший только одиночными выстрелами, а иногда, словно сбесившись, срывавшийся на очередь, которую никто уже остановить не мог. Замолкал он лишь тогда, когда кончалась лента. Я указал места для бронебоек, а сам с этой капризной машинкой расположился на опушке леса у дороги. Когда колонна немцев двинулась, я заметил, что одной бронебойки на указанном месте нет. Верховой связной, посланный мною к командиру, доложил ответ командира: «Я бронебойку поставил на более нужном