Капитан Невельской - Николай Павлович Задорнов

– Маша? – воскликнула Катя. «Ворон»? – чуть не вырвалось у нее. И обе сестры переглянулись с сияющим видом, а потом радостно взглянули на него, как бы желая увидеть в нем черты своей милой подруги, с которой много лет провели вместе.

«Так он кузен Машкин! Ах, Машка, балда, почему никогда не говорила об этом?» – подумала Катя.

Капитан сразу стал им ближе и родней.

– А говорят, когда надо было ехать в Сибирь, – сказал Муравьев про сестер, обращаясь к капитану, – ревмя ревели! А теперь вся Сибирь у их ног! А боялись, что, мол, по улицам медведи ходят.

Саша могла бы возразить серьезно, что ведь ехали, чтобы жить с дядей, самым близким человеком, и с тетей, и уж по одному этому не могли реветь.

– Ах, Николай Николаевич, – сказала младшая, блестя притушенными глазами и чувствуя на себе взгляд Невельского и еще многих других. – Кто же едет в Сибирь добровольно?

Все заулыбались, кружок вокруг девиц стал теснее.

– Правительство желает добра для Сибири и уже давно стремится заселить эти просторы образованными людьми, – саркастически и назидательно ответил губернатор.

– Пожалуйте, господа, к столу, – улыбаясь, сказала Варвара Григорьевна и мимоходом заметила племянницам: – Вы совершенно красные!

Перешли в столовую с огромными обмерзшими окнами в сад и на балкон. Захлопали пробки, начались оживленные разговоры. Оба инженера несколько раз пытались завести разговор об Амуре.

– Он делает секрет из своего пребывания там, – тихо говорил Ахтэ, обращаясь к Шварцу, который тоже так и не сумел подвести дело к тостам за открытие Амура.

– Как будто его запирательство может иметь какое-то значение, – отозвался Шварц.

Ахтэ заговорил о наших морях на востоке. Капитан чувствовал, что его наводят на разговор об Амуре.

Потом зашла речь об Англии и ее происках.

– Если сказать правду-матку, – с легким акцентом произнес Ахтэ, – то у нас на Руси правда да настоящая жизнь. Это и не дает покоя супостатам.

Хотя в то время в обществе считали своим долгом и хорошим тоном ругать англичан, но к заявлению Ахтэ отнеслись холодно.

Невельской разговорился, стал рассказывать про английский флот, про доки в Портсмуте и как там газеты писали о приходе русского судна, идущего на Камчатку. Он рассказал, как английский адмирал два с половиной часа угощал его обедом, как водил по заводу и сам все показывал и что «Байкал» встал в Портсмуте на внешнем рейде, у Модер-банки, чтобы англичане не раскритиковали судно, построенное по особому чертежу…

Говорил он об Англии и об англичанах без того налета ненависти или слепого почитания – без тех двух крайностей, в которые обычно впадали, толкуя на эту тему.

После обеда все перешли в гостиную.

– Не можете ли вы рассказать про Англию что-нибудь похуже? – мрачно заметил Муравьев. – Я губернатор и не должен жаловать англичан по долгу службы.

Невельской засмеялся. Он много чего мог рассказать и плохого и хорошего. Но тут посыпались разные вопросы, на которые он только успевал отвечать.

Это была одна из тех бесед, когда образованное общество познает мир через человека, видавшего все своими глазами, который судит обо всем трезво и свободно. Часто такие рассказы трогают и вдохновляют, они запоминаются, о них узнают молодежь и дети, хотя на первый взгляд в этих рассказах нет ничего особенного. Бывает, что в такой беседе рождаются мнения, важные для будущего.

– Что же больше всего поразило вас в Америке? – спросила Варвара Григорьевна, которая, как было известно всем, не отличалась особенным умом и изобретательностью. – Рио-де-Жанейро?

– Нет, у меня гораздо лучшие впечатления о Вальпараисо.

– Неужели этот город хорош?

– Да, этот порт на Тихом океане очень хорош. Впрочем, мы пришли в Вальпараисо после тяжелого перехода; может быть, поэтому у нас и осталось отличное впечатление.

– После перехода вокруг Горна? – спросила Саша.

– Горн мы обошли с трудом, но беда была впереди. В океане нас встретил шторм еще большей силы, мы попали в полосу штормов, и нас отнесло на тысячу миль к западу… Были штормы такой силы, что мы конопатили наглухо люки, ветер налетал с ливнем, молнии били беспрерывно, одновременно по всему горизонту. И так день за днем с небольшими перерывами… После этого нам пришлось возвращаться. И вот еще целый месяц труда, лавирования при противных ветрах, только чтобы вернуться туда, откуда нас отнесло. И вот мы входим в Вальпараисо… Ночь, темно, ни зги не видно, только сигнальные огни, шлюпки на воде, суда разные, мачты, теснота на рейде. Почувствовался большой океанский порт и, несмотря на тьму, во всем замечательный порядок… И вот наутро перед нами открылся вид: роскошный южный город… Я не особенно люблю юг, но этот вид поразительный… Ведь так часто бывает и в дороге: поутру проснешься, и новый вид особенно трогает, даже плохонькое селение кажется чуть ли не чудом красоты.

«Да, это так, – думала Катя, вслушиваясь с трепетом и вглядываясь в рассказчика. – Действительно… – Она помнила, как утром выглянешь из экипажа – другой лес, горы, туман, долина, и таким все новым, свежим, романтическим кажется. Юный ум ее, привыкший к чтению и игре воображения, представлял все, что рассказывал Невельской, необычайно ясно и ярко. – Да, он поразителен, – думала она. – Кажется, характер его тверд, и он решителен». За его словами чувствовалась трудная жизнь и тяжелые испытания; все это нравилось ей, и было немного жаль его, почему – она сама не знала.

– Что же там за место, сеют ли? – спросил Владимир Николаевич.

– Благодатная почва, тепло, поселенцы собирают в год по два-три урожая.

– Пшеница? – осведомился Зарин.

– Да, и пшеницу дважды снимают и даже, как они нас там уверяли, трижды! Прекрасные фрукты… Мы были летом, в феврале, весь город завален плодами. Город гораздо лучше, чем Рио-де-Жанейро. Он быстро обстраивается, много новых домов в несколько этажей, совершенно в европейском вкусе, хозяева их – американские и английские купцы… Новая главная улица идет через весь город параллельно старой, но лучше ее, красивее. Американцы недавно открыли клуб конечно, совместно с городскими властями; нарядное двухэтажное здание, прекрасный зал. На Масленицу мы были там на балу, на последнем балу перед постом; правда, Масленица без катания, без снега… Но что же делать?.. Видели там весь цвет общества…