Капитан Невельской - Николай Павлович Задорнов

– Бал ничем не отличался от европейских.

– Все так же?

– Да…

– А женщины? – воскликнул Муравьев. – Что же вы умалчиваете?

– Чилийские дамы очень хороши.

– Черные глаза?

– Да, большие выразительные черные глаза. И они очень щеголяют своими длинными черными волосами, они распускают их и в таком виде являются в клуб; это напоминало нам, что мы на знойном юге.

Опять посыпались вопросы.

– А танцы? Что же пляшут?

Заговорили про общество и его умственную жизнь.

– Мы были в театре, там давали драму чилийского поэта и балет. Драма успеха не имела, она была из жизни чилийцев, и это вообще чуждо обществу в Вальпараисо. На балете – полно, говорят, так всегда. Балет хорош – прекрасно и грациозно. Театр имеет успех в предместье Вальпараисо – в Альмандроле. Это пригород, населенный простонародьем; мазанки такие же, как у нас в Крыму или в Тамани, только крыты не соломой, а пальмовыми листьями…

– А окрестности? – спросила мадам Дорохова.

– Мы ездили по дороге, которая ведет в столицу Чили – Сантьяго… Вот там мы увидали огромные вороха пшеницы на сравнительно небольших полях. Это дает представление о плодородности почвы. Нищие индейцы, босые, в соломенных шляпах, работают, а поля принадлежат европейским поселенцам. Пшеница родится сам-тридцать и даже сам-пятьдесят… Прекрасный климат привлекает колонистов из Европы. Под тенью лимонных и апельсиновых деревьев весьма приятно отдохнуть после прогулки, напиться лимонаду, аршаду, вам подадут фрукты. Хозяева ферм – французы. В столицу ежедневно отходят дилижансы. Мы ездили на прогулку в горы. Шоссе вьется по горам, которые именуются Семью Сестрами. С них открывается великолепный вид на залив и на горы. Через полтора часа спустились в обширную, усыпанную плантациями долину. Это так называемая Винна-де-Люмар. Маленькая гостиница, на ее вывеске флаги – американский, английский, французский…

– А чилийский? – спросил Муравьев.

– И чилийский! Хозяин – француз! Мы оставили лошадей и прогулялись по виноградникам. Масса персиков, яблок. На полях богатейший урожай. Немудрено, что хлеб там до последнего времени был очень дешев.

– Значит, теперь он вздорожал? – спросил Зарин.

– Теперь все вывозят в Калифорнию… Там произошли события…

– Ах, вы слышали там о них? – воскликнула Зарина.

– Мне рассказывал английский адмирал, я говорю с его слов… Ведь в Вальпараисо постоянно стоят на якоре английские военные суда. Они уже давно там, и чилийцы говорят, что если одно из судов уходит, так это целое событие.

– Как если бы сдвинулся в Иркутске собор или дом губернатора? – пошутил Муравьев, оживленно, но с некоторой нервностью поддерживавший разговор.

– Да, почти так, Николай Николаевич. По прибытии мы нанесли визит английскому адмиралу, и потом он был у нас с ответным визитом. Адмирал рассказывал мне о поразительных событиях в Калифорнии… Говорят, что началось с того, что неподалеку от Сан-Франциско американский солдат рыл могилу для своего умершего товарища и нашел в песке золото. Он, конечно, не стал хоронить там товарища и решил, что будет добывать золото, а для покойника выкопал могилу в другом месте. Но и там оказалось золото, еще больше, чем в первом месте. Где он ни рыл – всюду было золото. Покойник лежал непогребенный. Солдат стал рыть в третьем месте – и там нашел самородки! Жадность обуяла его. Солдат забыл о покойнике и стал хватать самородки. Об этом узнали в городе, сбежался народ. Тогда явились попы и стали укорять искателей золота, но, как говорят, сами, увидавши такое богатство, позабыли про свои благие намерения и тоже стали рыть.

– Какой ужас! – воскликнула Катя.

– Это просто какая-то горячка! – заметила Екатерина Николаевна.

– Да это так горячкой и называется там. Золотая горячка, лихорадка – так и пишется и говорится… И вот жители города, оставив все занятия и работы, бросились копать золото. Из крепости Сан-Франциско разбежался весь гарнизон! – воскликнул Геннадий Иванович. – Остался один губернатор с детьми да со стариками.

– У меня тоже золото, но до этого еще не дошло! – опять пошутил Муравьев.

– Да! И его приказания, угрозы, увещевания не действовали! Офицеры и солдаты мыли золото! Тогда явился американский командор с двумя фрегатами. Он желал, по крайней мере, возвратить солдат в крепость. Но каков же был его ужас, когда половина его людей, отправившись вместе с офицерами на рудники, чтобы разогнать там толпы, отказалась возвращаться! Командору пришлось думать уж не о порядках на прииске и не о солдатах, а о том, как бы ему самому, подобно губернатору, не остаться на обоих фрегатах в одиночестве. Он приказал прекратить всякое сношение с берегом, объявил, что за каждого возвращенного дезертира платит по пятьсот пиастров. Несмотря на такую значительную награду, никто и не думал приводить беглецов. Между тем в один прекрасный день вся команда фрегатов бросилась вплавь и бежала в рудники.

…Когда все разъезжались, Зарин сказал капитану:

– Благодарю вас, Геннадий Иванович, приезжайте к нам, пожалуйста, еще.

Солидный, полный и обычно надменный гражданский губернатор коротко, но почтительно поклонился и крепко пожал руку Невельского.

– Ваши рассказы удивительны, – пролепетала Саша, приседая.

– Я очень рада, что познакомилась с вами, – прощаясь, сказала Катя. – Я никогда не слышала ничего подобного!

Она смотрела ясным, восторженным взглядом, и ей казалось, что она давно уже знает этого удивительного человека.

– Приезжайте к нам еще, Геннадий Иванович, – сказала Саша.

– К нам запросто и в любое время, Геннадий Иванович, – добавил Владимир Николаевич.

Вся семья провожала капитана и губернатора с женой.

– Он порядочный и благородный человек, – сказал дядя, возвратившись в столовую.

– Он брат Ворона! Что ты скажешь? – внезапно приостановившись среди зала, спросила Катя у сестры.

– Как это удивительно! Теперь мы будем думать о нем, не правда ли?

В Смольном сестры, как и все воспитанницы, привыкли думать о ком-нибудь, например об учителе-французе, о кузене подружки – молодом офицере, и воображать, что влюблены.

Катя сама не знала, чего она хочет, но чувствовала, что сильно встревожена; ей не хотелось уходить, хотелось петь, смеяться.

А Невельской, сидя рядом с губернатором в экипаже, думал про Ахтэ: «Не нравится все же мне эта личность».

– Ахтэ желает, чтобы я был с ним в приятельстве, и обижается, что не открываю секретов, – сказал он.

– Будьте с ним осторожны, – отозвался Муравьев по-французски.