По эту сторону истории. В защиту другой историографии - Ахим Ландвер

связанные с установлением четкой хроноференции с этим пока что отсутствующим будущим, одно можно сказать наверняка: хроноференция с будущими обществами, причем весьма продолжительная, уже давно установлена, и это хроноференция, функционирующая благодаря накоплению радиоактивных отходов. Земле и всем формам жизни, которые будут существовать на ней в будущем, придется иметь с ними дело еще очень и очень долго. Это и есть будущее, которое мы создали сегодня.

Постскриптум к методу

«Ловко получается», – могут теперь возразить критически настроенные умы. Ландвер выбирает подходящий пример для обоснования странноватого понятия хроноференции. И все же Карлсбад в Нью-Мексико – это уникальное явление, причем экзотическое, это исключение, которое вряд ли способно служить продвижению понятия хроноференции. Напротив, оно подчеркивает свою ограниченность, поскольку подобное вряд ли может быть повторено.

«Неплохо сказано!» – отвечу я. Однако несколько замечаний по поводу метода, чтобы показать, насколько не уникален выбранный мной случай, будут нелишними. Прежде всего остановлюсь вот на чем. Я выбрал Карлсбад не потому, что с самого начала знал, что там сконцентрируются яркие примеры хроноференции. Скорее, я выявлял эти хроноференции постепенно, шаг за шагом. Моей отправной точкой стала тема, которая на первый взгляд выглядит неисторической. Меня интересовала проблема исторической (Ян Ассман сказал бы: растяженной)673 коммуникации, которая возникает в связи с хранением ядерных отходов. Эта проблема показалась мне глубоко исторической: не только потому, что она связана с актуализацией отсутствующих времен, но и потому, что она сопряжена с воображением будущей истории – заглядыванием вперед и обращением взгляда назад.

По ходу своих исследований в области атомной семиотики я наткнулся на информацию о заводе по переработке ядерных отходов в Карлсбаде. До этого момента я даже не знал о существовании этого города. Название города открыло второе, как будто более традиционное историческое направление – Карлсбадские пещеры, о которых я тоже раньше не слышал.

Таким образом, Карлсбад действительно экзотичен – и в то же время вполне нормален674. Потому что, я убежден, подобные хроноференции можно обнаружить в любом месте, в отношении любого человека, любого предмета или идеи – чего угодно, одним словом. Возможно, они не всегда измеряются тысячелетиями или даже миллионами лет, но это и не важно. Так или иначе, легко можно представить, насколько глубоко влияют отсутствующие прошедшие, будущие или даже времена совершенно иного рода на наше настоящее, и как мы вовлечены сегодня в установление связей с этими отсутствующими временами. Эти хроноференции не образуют сборную солянку, эдакую пеструю сутолоку диких темпоральностей, но подчиняются – вопреки очевидным случайностям и непредсказуемости – режиму дискурса, который поддается описанию и устанавливает вполне четкие правила, какая отсылка к отсутствующим временам – из бесконечного множества теоретически возможных – вообще использована (и может быть использована). Поэтому совсем не случайно город Эдди переименовывается в Карлсбад (поскольку в конце XIX века это было лечебный курорт par excellence, что подтверждается и названием Carlsbad, California, закрепившимся с 1889 года), Карлсбадские пещеры включаются в уже существующий экспансивный геологический дискурс, а хранение ядерных отходов провоцирует создание соответствующих сценариев будущего.

На мой взгляд, историография, демонстрирующая подобные связи и отсылки, может помочь по-новому описать и понять мир, в котором мы живем.

Хайнер Гамлет Ганс

Время собственное и власть призраков

Актуальность Гамлета

Драматург Хайнер Мюллер – родившийся в Веймарской республике, выросший в национал-социалистической Германии, живший в ГДР и умерший в новой Федеративной Республике, – этот Хайнер Мюллер неоднократно подчеркивал, что «Гамлет» – самая важная для него пьеса. «Наверное, потому, что это была первая из пьес Шекспира, которую я попытался прочитать, – пишет он, – и потому, что она имеет самое непосредственное отношение ко мне и к Германии. Для англичан „Гамлет“, наверное, не такая важная пьеса <…>. Но для нас „Гамлет“ интересен тем, что Шекспир пытается сформулировать нечто такое, что он не в состоянии понять, опыт, который он не в силах постичь. Вы можете поставить это в Германии даже с дураками, и люди пойдут на это смотреть»675.

В 1989 году «Гамлет» был для Хайнера Мюллера не только самой важной, но и самой современной пьесой, которая без труда преодолевала разрыв между началом XVII и концом XX века. В интервью Александру Клюге Мюллер, отвечая на вопрос о том, какую драму имело бы смысл поставить в ГДР в то время, то есть в 1989 году, он сказал: «Единственная пьеса, которая пришла мне в голову, – это „Гамлет“, потому что у меня было ощущение, что это будет самая актуальная пьеса для ГДР того времени. Я не видел причин и не представлял, почему и как „Гамлета“ нужно ставить здесь, в Федеративной Республике»676.

Как и во многих других случаях, Хайнер Мюллер вступил в интенсивный диалог с классикой, приспособив ее для себя: он подверг «Гамлета» не только интенсивной переработке, но и, по сути, переписал его. В результате получилась «Гамлет-машина». Хайнер Мюллер написал текст в 1977 году. Как это нередко случалось с другими его пьесами, постановка «Гамлет-машины» была запрещена в ГДР. Мюллер хотел на самом деле, чтобы она была поставлена вместе с трагедией Шекспира677. Но если «Гамлет», даже спустя три столетия после своей первой постановки, вновь стал вызывающе актуальным, то «Гамлет-машина» словно выпала из времени. Государство не хотело, чтобы эта драма ставилась, а Хайнер Мюллер, в свою очередь, не хотел ее бросать. Для него идея социалистического государства все еще была связана с надеждой на лучшее будущее. Однако политическая реальность все сильнее отдалялась от этой идеи. Правлению СЕПГ все хуже удавалось преодолевать разрыв между собственным стилем управления, чаяниями населения и глобальным экономическим и политическим развитием. Сам Мюллер сформулировал это так: «Строительство Стены было попыткой остановить время, самообороной против экономической атаки капиталистического Запада, Стена была реальным положением вещей, воплощенным в бетоне. <…> Ни одно государство не может запереть население против его воли более чем на поколение в зале ожидания, где можно наблюдать за проходящими поездами на экране без всяких шансов попасть на перрон»678.

Политика реформ, начатая Горбачевым, лишь сделала эти пробелы в политической системе еще более заметными. Однако для Хайнера Мюллера с 1986 года все как будто снова встало на свои места – по крайней мере, на какое-то время. Ведь с гласностью и перестройкой внезапно забрезжила надежда на социализм в том виде, в каком Мюллер его и представлял. А вместе с ней появилась и возможность заняться совместной постановкой шекспировского «Гамлета» и «Гамлет-машины» в берлинском Немецком театре, пусть и с опозданием более чем в десять лет. И, как будто этот странный эрзац Бога, который мы называем «Историей», пожелал сочинить особенно хитрую вариацию, пьеса «Гамлет»/«Гамлет-машина» – произведение, делающее своей темой исторически вывихнутое, – была поставлена в ту эпоху, когда само время во всем мире с треском расходилось по швам. Хайнер Мюллер довольно сухо выразил это в своей автобиографии: «Репетиции „Гамлет-машины“ проходили до, во время и после так называемого воссоединения. Это, естественно, отразилось на работе. Актеры были политически очень взвинчены, даже вне театра, и у меня не было ответа на вопрос: „Кто такой Фортинбрас?“»679.

Репетиции начались в августе 1989-го, а премьера состоялась 24 марта 1990 года. О том, что произошло за это время, теперь написаны и собраны целые исторические библиотеки. Изначально пьеса задумывалась как комментарий к предстоящему 40-летию образования ГДР. Но пьесе предстояло быть поставленной на сцене, когда ГДР в прежнем виде больше не существовала, и Хайнер Мюллер счел более важным предупредить об опасности «Дойче Банка»680.

Документальный фильм Кристофа Рютера «Распалась связь времен» (Die Zeit ist aus den Fugen)