По эту сторону истории. В защиту другой историографии - Ахим Ландвер

небо или воспользовавшись любым другим измерением. Скорее, речь идет о том, что все эти попытки темпорального упорядочения связывают различные события и процессы таким образом, что из них возникает время, которое, как мы предполагаем, всегда уже существовало как ресурс или самостоятельное измерение692. На этом фоне напрашивается также вывод: «„Время“ не просто существует, время не является фактом, который всегда уже наличествует в реальности и как таковой должен быть только раскрыт людьми. Время – это категория порядка и смысла, измерение, разработанное людьми, через которое они пытаются постичь и организовать свою природную и социальную среду»693.

Тогда для конституирования субъективности вопрос о том, что такое «время», будет менее важным. Важнее спросить, как индивиды и общества «временят» себя. Тогда уже не нужно будет отвечать на вопрос о «времени» в единственном числе, а можно будет принять во внимание тот факт, что – и как – люди могут по-разному себя «временять», что их истории жизни движутся по прямой, только если их постфактум подчинить шаблонному биографическому нарративу, но что на самом деле эти жизни разветвляются во времени по-разному, и что такие жизни могут быть прожиты параллельно в разные времена и мы всегда знаем, что, помимо прожитых жизней, существуют другие, скрытые или возможные, жизни, которые уже или еще не были прожиты694.

Если мы осознаем эти потенциальные жизни существующими в подобных потенциальных временах, то это должно привести к мысли, что «время» не может быть понято верно, если оно понимается как объективная данность, под которую мы должны себя подогнать или даже подчиниться ей. Но что тогда происходит со временем, которое мы так охотно готовы принять за измерение, существующее независимо от нас? Перефразируя Пьера Бурдье, можно сказать: «Время ни в коем случае не является a priori трансцендентальным условием историчности, но, напротив, оно является тем, что практическое действие производит в самом акте, посредством которого оно себя производит»695.

Как же конституируется субъективность, если, с одной стороны, акторы убеждены, что движутся во времени, а с другой стороны, они постоянно производят свое собственное время? Субъект можно рассматривать как место, в котором сходятся разные времена, разные одновременности, но также и отсутствующие (будущее и прошлое) времена. Это можно пояснить и конкретизировать с помощью пресловутых призраков прошлого, которые могут являться в разные исторические моменты.

Ульрих Мюэ носил в себе такого призрака в виде собственного ушитого желудка. Хайнер Мюллер постоянно ссылался на присутствие призраков в своих пьесах, и не только в последнем сценическом тексте «Германия 3. Призрак к мертвому мужчине» (Germania 3 Gespenster am Toten Mann)696. Отец Гамлета явился к сыну в виде призрака, чтобы рассказать ему, что происходит в Датском королевстве.

Сам Шекспир, собственно, – такой же призрак. Хайнер Мюллер однажды сказал: «Мы не приблизились к себе, пока Шекспир пишет наши пьесы»697. Это не просто дань уважения вечно актуальному Шекспиру, а в большей мере указание на то, что ситуация «распалась связь времен» непреходяща и призраки прошлого, которое никак не хочет закончиться, протискиваются сквозь разломы. И именно потому, что прошлое всегда непреходяще, оно постоянно открывает перед нами новые возможности – новые возможности временны́х сплетений, новые хроноференции, новые прозрения. Ведь если Шекспир (представительствуя за бесчисленное множество других авторов) все еще сохраняет актуальность, эта континуальность шекспировской драматургии порождает и дисконтинуальность исторического процесса – ведь мы все еще не вышли за рамки Шекспира. Это обстоятельство и порождает разломы во времени, провоцируя всякое настоящее быть не-одновременным – не в ладах – с самим собой. То, что мы до сих пор не пришли к самим себе, можно назвать недостатком, даже поражением. Но можно рассматривать это и как шанс – разные времена и овремененности [Verzeitungen] столкнутся и высекут искру.

Тот факт, что Хайнер Мюллер был противником примирения времен – политического и социального, равно как и исторического, – конечно, не нов. В духе политической философии Жака Рансьера, который акцентировал внимание на неприятии и разногласиях как конститутивных элементах политического698, Хайнер Мюллер подчеркивает в своих театральных текстах момент раскола, но при этом дает понять, что конфликт не обязательно должен порождать апокалиптические настроения обреченности – он может также производить пустоты, чреватые творческим преображением699. Именно это важно, когда, казалось бы, столь тесно сплетенные, исторические времена разрываются, а хронологическая последовательность событий, с ее будто бы железной логикой, оборачивается темпоральным хаосом. Все это способно привести к неопределенности, возможно, даже формам недовольства. Но именно такая дезориентация может придать времени и историческому в нашей культуре иную роль. Тогда время и историческое перестанут быть просто рамками, в которых разворачиваются те или иные события, и станут конститутивными разветвляющимися элементами, которые непрерывно прорываются сквозь строгую диахронию.

Реестр времени

Видеть, как время распадается, и позволять ему либо, вместе с Шекспиром и Гамлетом, крайне неохотно и невольно переплетаться, либо, вместе с Хайнером Мюллером, конститутивно встраивать его в самое себя, – это, конечно, лишь один из способов разобраться с этим явлением. К содержательному вопросу, который неизбежно ставит перед нами время, можно подойти и другим, казалось бы, консервативным путем, чтобы хотя бы формально постичь то, что уже не может быть постигнуто на уровне содержания. Можно ведь, в конце концов, по-другому «временять» себя [sich zeiten].

Спустя несколько лет после постановки шекспировского «Гамлета» один человек пытается по-своему свыкнуться со временем, в котором он живет, и, прежде всего, с тем временем, которое он оживляет – оживляет в своих записях.

Ганса Геберле, вероятно, можно назвать «абсолютно нормальным человеком», даже если к этой более чем невнятной формулировке следует относиться крайне осторожно, ведь «нормальность» – скорее проблема, чем нечто само собой разумеющееся700. Итак, лучше сказать, Ганс Геберле принадлежал к той неисчислимой массе людей, которые обычно не оставляют глубоких следов в культурной памяти, чья жизнь зачастую полностью исчезает после их смерти или может быть смутно обрисована разве что по данным административной статистики.

Ганс Геберле был сапожником неподалеку от Ульма, в Неенштеттене. Он жил с 1597 по 1677 год, то есть застал большую часть XVII века701. Даже если он не добился никакой известности среди современников, даже если он не свершил ничего выдающегося – по крайней мере, ничего более выдающегося, чем создание семьи, достаточно успешное занятие своим ремеслом и возможность дожить почти до 80 лет, – даже если с ним не произошло ничего сенсационного – ничего более сенсационного, чем с большинством его современников в ту эпоху, как то: войн, грабежей, эпидемий и явлений комет, – даже если он, вне всякого сомнения, был одним из тех, кто пострадал от так называемой «Истории», а не формировал ее сам, легко можно предположить, что в нем все-таки было что-то такое, из‑за чего я завел о нем разговор. Как и многие другие его современники, Геберле следовал девизу: «Кто пишет, тот останется в веках»702. И он остался. В виде хроники с красноречивым названием: «Реестр времени»703.

Итак, перед нами человек, который «регистрирует» время на протяжении невероятно долгого периода – с 1618 по 1672 год. В результате получился текст, обобщающий эти пять с лишним десятилетий. В опубликованной версии он насчитывает 190 страниц. В ключевом слове Zeytregister («реестр» или «регистр» времени) уже заключена цель этой хроники. С первых же страниц становится ясно, что именно время было проблемой для Ганса Геберле. На титульном листе, который Геберле оформил сам, он дал следующее