По эту сторону истории. В защиту другой историографии - Ахим Ландвер

изображает актрис и актеров с их режиссером на репетициях и спектакле, а также на демонстрациях, состоявшихся осенью 1989 года. Уникальный случай союза театральной работы и так называемой мировой истории. В этом фильме Хайнер Мюллер на вопрос «Почему Гамлет?» отвечает: «…Потом мы подумали: что еще актуально? И тогда мы остановились на „Гамлете“. Пьеса о… в общем, о том, что же происходит на сломе двух эпох в государстве, движущемся от кризиса к кризису, о молодом человеке, интеллектуале, попавшем в этот разлом. И было очень интересно, что этот разлом обнаружился в процессе работы. Это тоже оказало свое влияние, как негативное, так и позитивное. И в итоге все свелось к единственному вопросу: кто Призрак? С одной стороны, это Сталин, с другой – Дойче Банк, то есть призрак коммунизма и фантом асоциальной рыночной экономики, или как вам больше нравится. Примерно так»681.

Сейчас

Обратите внимание на языковую привычку говорить о «временах» во множественном числе и забывать о «времени» в единственном, когда надвигается политическая или иная катастрофа и все висит на волоске. Именно тогда начинают звучать трюизмы о том, что наступили крайне ненадежные времена, или в воздухе витает вопрос, в какие же времена мы, собственно, живем. Тут в речи выносится на поверхность бессвязное и бесформенное, которое реагирует на настоящее как оно есть.

Как не потеряться в такие времена? Например, сказать «сейчас». Потом немного подождать. Затем сказать «сейчас» во второй раз. И с помощью этого двойного «сейчас» мы, вероятно, способны объяснить себе самые важные проблемы и явления, опираясь на субъективное восприятие времени. Расстояние от одного сейчас до другого указывает на феномен длительности, а также отсылает нас к проблеме памяти: Каково расстояние между сейчас и сейчас? И как я могу его измерить? Когда говорится о втором сейчас, откуда я знаю, что до него было предыдущее сейчас? Отношения между прошлым, настоящим и будущим становятся не менее важными, потому что вопрос не только в том, как долго длится и остается в настоящем сейчас, но и в том, почему я могу отсылаться к более раннему сейчас, хотя оно уже прошло и больше не существует. И откуда берется привычка ожидать, что в будущем ко всем этим сейчас присоединятся другие, которых я уже могу с нетерпением ждать? И если мы уже имеем дело с одним и другим сейчас, то не за горами и вопрос о причинности. Взаимосвязаны ли два этих сейчас? И если да, то как? Таким образом, я не только воспринимаю определенные сейчас как соответствующие события, но и способен соотнести их друг с другом. Такие отношения возможны благодаря объективированным системам отсчета времени, которые кажутся нам внешними. Благодаря приборам для измерения времени и сложно разработанной хронологии мы можем зафиксировать место таких событий в виде даты682. Но такие соотношения нужны мне также для формирования собственной субъективности. Истории, воспоминания, ожидания, автобиографические декорации необходимы для того, чтобы дать моему «я» точку опоры. И именно поэтому так пугает мысль, что никогда нельзя с полной уверенностью утверждать, что вчерашний день действительно был, а не является просто проекцией нашего мозга или неких иных – вероломных – сил683.

Анри Бергсон подчеркивал важность длительности и изменений, происходящих сейчас и между разными сейчас. Для него человеческое существование описывается констатацией того, что человек переходит из одного состояния в другое, осуществляет и фиксирует скольжение из одного сейчас в другое. Длительность и изменение не являются антиномиями, но сама длительность уже есть изменение. Любое состояние характеризуется тем, что оно всегда уже является изменением, поскольку трансформации происходят непрерывно. «Это значит, что нет существенной разницы между переходом от одного состояния к другому и пребыванием в одном и том же состоянии. Если состояние, которое „остается тем же самым“, более изменчиво, чем кажется, то, напротив, переход от одного состояния к другому более, чем мы полагаем, походит на одно и то же длящееся состояние: одно беспрестанно сменяется другим»684.

Но если всякая статика динамична, а любая трансформация производится непрерывно, это еще ничего не говорит о том, как такие времена воспринимаются теми, кто к ним сопричастен. На примере актрис и актеров, участвовавших в постановке «Гамлет-машины» и появляющихся в фильме Рютера, нетрудно показать, как переплетаются статика и динамика, как возникают отношения между присутствующими и отсутствующими временами, которые простираются вплоть до нашего настоящего. Йорг Гудцун в роли короля Клавдия, Маргарита Бройх – Офелии, Михаэль Кинд – Лаэрта, Дагмар Манцель – Гертруды – все они сегодня больше известны как персонажи неизбывного вечернего потока криминальных телефильмов685. Но вряд ли кто-то другой является таким выразительным примером неопределенности и опасностей самого времени, как исполнитель роли Гамлета Ульрих Мюэ. И его биографией, и его сценической ролью во время революции 1989 года можно широко иллюстрировать тему вывихнутого времени или времени вывихов, во всех ее нюансах.

В фильме Мюэ говорит: «„Гамлет“ – это пьеса, которая может охватить весь мир. И в этом смысле идея сделать подобную пьесу в такое время просто отличная. И осенью, да, Боже, с сентября до начала ноября [1989 года], нам были невероятно важны эта пьеса и этот проект, и мы знали или надеялись, что сможем этой работой достучаться до времени; что то, что волновало, расстраивало и доводило нас до отчаяния годами, вплоть до этого момента, – что мы сможем снова положить камень на этот ландшафт, о который будут биться головой те, кто насаждал эти порядки в течение многих лет»686.

Ульрих Мюэ на собственном опыте знал, что такое разделение Германии. Ему пришлось проходить военную службу в пограничных войсках ГДР у Берлинской стены. Язва, которую он заработал себе во время службы, стоившая ему после операции двух третей желудка, в конечном итоге стала причиной карциномы, от которой он умер в 2007 году687. Призрак ГДР никогда не покидал его в буквальном смысле. О том, насколько важной была для него эта глава его истории жизни, можно судить по его пожеланию. Мюэ хотел, чтобы на его похоронах были показаны документальный фильм «Распалась связь времен» и художественный фильм «Забавные игры» Михаэля Ханеке688.

В этом фильме, по словам самого Мюэ, документированы пять дней, в которые время для него действительно связалось воедино. Это был промежуток между 4 и 9 ноября 1989 года, между большой демонстрацией на берлинской площади Александерплац с более чем полумиллионом участников, крупнейшей и первой негосударственной демонстрацией в ГДР, в которой участвовал и Мюэ689, и падением Берлинской стены, когда исчезла всякая возможность реформы ГДР изнутри, корректировки социализма и третьего немецкого пути как альтернативы одновременно Федеративной Республике и социалистической диктатуре690. Это было всего лишь несколько дней, в течение которых Ульрих Мюэ мог утверждать, что в мире все наконец в порядке.

Практика времени

Усматривать связи между различными событиями, которые поначалу могут казаться совершенно разрозненными, и даже связывать их с процессами, которые либо уже, либо еще не произошли, – это совершенно удивительная способность. Норберт Элиас видел в этом свойство, отличающее человеческий вид как живое существо, обладающее способностью синтезировать последовательности событий691.

Элиас также предложил добавить в немецкий язык глагол zeiten – «временять», которого в нем до сих пор нет (хотя его влияние не было достаточно весомым, чтобы изменить это обстоятельство). Чтобы избежать трудностей, связанных с внушающим благоговение, но все же по-прежнему непонятным существительным «время», следует обратить внимание на практики времени. Речь идет не о том, чтобы окончательно определить, что такое «время», взглянув на часы,