По эту сторону истории. В защиту другой историографии - Ахим Ландвер

и потерей урожая, но и регулярно оплакиваемой смертью родственников и детей. Особенно тяжело ему пришлось в 1634–1635 годах. Имперские войска в очередной раз прошли по ульмской земле: семья снова бежала в Ульм, вернулась домой 17 сентября 1634 года и засеяла оставленные солдатами семена. Через два дня умер сын Геберле – Бартоломеус, которому едва исполнилось четыре недели. 4 октября войска вернулись, и новое бегство было неминуемо: «Все должны были вернуться в город и залечь там на всю зиму. Без конца горе и лишения, голод и смерть. Мы лежали один на другом, в крайней нищете. Потом началась засуха, с нею – голод, а следом – скверная болезнь, чума»723. Трехлетний сын Томас умер 7 октября. Мачеха Геберле умерла 30 октября. Его сестра Барбара умерла 1 декабря. Сестра Доротея умерла 2 декабря. Сестра Урсула умерла 18 декабря. Его брат Бартоломеус умер 10 января 1635 года. Отец Ганса Геберле умер 2 апреля 1635 года. Его сестра Катарина умерла 25 августа. 7 сентября его дочь, тоже названная Катариной, умирает в возрасте семи лет. 22 сентября в возрасте пяти лет умирает его сын Иоганн724. Все это призраки, которые заносились Геберле в «Реестр времени» и больше не желали его покидать.

Геберле с помощью хронологии пытается держать в узде призраков, которых Хайнер Мюллер выпускает в свои пьесы с такой самоотверженностью и отчаянием. Мюллер практикует то, что Геберле хочет предотвратить любой ценой – и что Жак Деррида назвал хонтологией725. Деррида прямо противопоставляет онтологии свое учение о призрачном. Ведь в отличие от существующего, обычно предполагающего координаты здесь и теперь, призрачное характеризуется именно тем, что ничего не известно о том, когда оно и где. Поэтому хонтология поднимает проблему пространства, но прежде всего – проблему времени. Она оказывается учением в буквальном смысле о поиске-дома [Heimsuchung], ведь с призраками никогда не ясно, из какого времени они являются – они могут происходить из прошлого, но и предвещать будущее. Эти призраки указывают конкретно-историческому здесь-и-теперь, прежде всего, на одну вещь – на его неодновременность с собой. Жак Деррида пишет: «Если и существует нечто вроде призрачности, то имеются основания сомневаться в этом внушающем доверие порядке настоящих времен, и прежде всего – в границе между настоящим временем, актуальной реальностью или формой настоящего времени и всем, что ему можно противопоставить: отсутствие, не-присутствие, недействительность, не-актуальность, виртуальность или даже симулякр вообще и т. д. Прежде всего, сомнения вызывает то, что настоящее время современно самому себе»726.

Пока подобные призраки нас не оставили – а мало что указывает на такой поворот событий, – мы не живем в настоящем и одновременно с самими собой. Деррида тоже вызывает дух отца Гамлета, чтобы показать, что такое хонтология, потому что именно этот умерший и все-еще-блуждающий возвещает, что не так с тем, что кажется таким хорошо согласующимся, и приводит Гамлета к отчаянному осознанию, что «распалась связь времен». Не стоит усматривать здесь первосцену хонтологии, но основные черты призраков, блуждающих во времени, содержатся здесь in nuce. Нам хорошо известны и другие призраки, и они регулярно ставят перед нами проблемы, схожие с гамлетовскими. Так, Ганса Геберле постоянно преследовала война и сопряженное с ней бегство из родной деревни, так что он даже подсчитал, сколько раз ему приходилось покидать свой дом, чтобы найти убежище в близлежащем укрепленном Ульме, – 25727. Хайнер Мюллер не только вызывал призраков немецкой истории, но и провожал марксизм-социализм в царство мертвых, все еще убежденный в альтернативе капитализму, но уже не ожидающий ее всерьез. В своей книге «Призраки Маркса» Жак Деррида призвал из мертвых именно такого призрака, о котором никогда не знаешь, когда он явится вновь, тем более что он все еще несет в себе так много невоплощенного. И, как мы теперь знаем, этот марксизм, некогда объявленный мертвым, вернулся вместе с другими призраками, от которых, как нам казалось, мы наконец-то избавились, – такими как национализм, религиозный фундаментализм, расизм и другие. Но это не только призраки прошлого, но и призраки будущего, будь то угроза долговых и финансовых кризисов, демографические проблемы, изменение климата или коммунизм, о котором Маркс и Энгельс в «Манифесте Коммунистической партии» могли сказать, что это «призрак», который «бродит по Европе», но не призрак прошлого, а призрак, возвещающий о грядущем728. Все эти призраки постоянно показывают нам, что мы не принадлежим только настоящему (dass wir nicht einfach nur Gegenwart sind).

Даже если мы почти рефлекторно привыкли воспринимать призраков как нечто неприятное, нежелательное, угрожающее, а то и зловещее, мы все же должны быть благодарны за их постоянное присутствие. Ведь они по-своему дают нам возможность «временять» [sich zeiten] и соотносить себя с другими временами, причем не только в чисто функциональном смысле, но и морально воодушевляясь. Подобно отцу Гамлета, который рассказывает сыну, какие ошибки и преступления совершены, чтобы (безуспешно) наставить его на путь истинный, призраки из прошлых и грядущих времен дают нам свои наказы. «Без этого не-совпадения живого настоящего с самим собой – его не-своевременности, без того, что его тайно расчленяет, без этой ответственности и этого уважения по отношению к тем, кого сейчас тут нет, к тем, кто уже или еще не присутствует и не живет, имело ли смысл задаваться вопросом „куда?“, „куда же завтра?“ (wither)»729.

Поэтому возникает вопрос, не является ли подогнанное без швов время скорее исключением, чем правилом. Не является ли несбыточной и политически, возможно, не самой безобидной мечтой желание, чтобы времена слились воедино, создав нерушимое единство? Глубоко укоренившееся стремление к единству, гармонии и равновесию выражается и в темпорально-исторических контекстах, так что исторические контексты постоянно оказываются в центре внимания как образцовые и значимые, пребывающие, как предполагается по крайней мере, в темпоральном согласии с собой. Можно лишь позавидовать той небольшой, сплотившейся в единую европейскую сеть группе мыслителей Просвещения, которые, как по меньшей мере казалось, верили в то, что общее состояние разумно управляемого и организованного общества будет реализовано в недалеком будущем. Можно лишь позавидовать части буржуазии, также присутствовавшей по всей Европе, которая в экономическом и политическом плане, казалось, была уверена в том, что живет в мире безостановочного прогресса. И наконец, можно с ностальгией оглянуться на времена так называемого экономического чуда, когда настроение было радостным, будущее виделось в розовом цвете, а все проблемы казались такими далекими. Только при ближайшем рассмотрении можно обнаружить, что эти исторические картины больше говорят о желаниях современников, чем о самом прошлом, в котором они жили.

Однако прежде всего нельзя упускать из виду, что все эти идеализированные «бесшовные» времена связаны с постисторическим аргументом. Ведь подобным непрерывным временем представляются не только оптимистичные проекции будущего или настоящего, но и их апокалиптическая антитеза. Вера в конец света также зиждется на представлении, что мы неминуемо приближаемся к целостному времени – именно поэтому коллективное самоубийство сектантов выглядит непостижимой катастрофой только для непосвященных. И именно потому, что «распалась связь времен», Страшный суд или иные «последние» события выглядят не как повергающие в страх фильмы ужасов, а как глубоко желанные институты объединения, отделяющие чистых от нечистых. Будь то хаос и распад или безумие и регресс, все эти состояния временно́й путаницы должны быть, как считают адепты постисторизма, упразднены путем обращения их в недалеком будущем в состояние вневременья730.

Однако если у нас возникнут трудности со всеми этими фантазиями о вневременье и конце всяких изменений, независимо от их формы, религиозной или секуляризованной, это может привести к обратному выводу: гамлетовское время, вывихнувшее сустав, не только соответствует нормальному состоянию человеческого общества и не только является