По эту сторону истории. В защиту другой историографии - Ахим Ландвер

быть описаны и проанализированы подобным образом, если мы хотим воздать должное крайне гипертрофированной претензии на изображение прошлой «реальности». Это напоминает ситуацию китайского императора из прозаической миниатюры Хорхе Луиса Борхеса: тот пожелал, чтобы его империя была изображена на карте в масштабе 1:1737.

Это непостижимое явление под названием «история» врывается в человеческую жизнь, но люди в то же время сами создают ее. Именно потому, что Симон-рассказчик разрушает все стилевые рамки, его так трудно цитировать. Предложения плывут и плывут по бумаге без знаков препинания. Немыслимое, нарушающее все правила предложение из романа «Трава», которое я могу воспроизвести здесь только в искаженном, отредактированном виде, касается истории Мари – или, вернее, отношения Мари к «истории». Речь идет о пожилой даме, которая в 1940 году спасается бегством от немецкого вермахта, намереваясь присоединиться к брату и его семье на французской границе в Пиренеях. Она оказывается в саду своих родственников:

…и вот, жалкая, дряхлая и почерневшая, прибыла она туда, или, лучше сказать, ее швырнули, забросили туда, как будто у всей этой ужасной катастрофы не было иной цели, иного оправдания, кроме как вырвать крошечную старушку из тихой долины, которую она почти не покидала всю жизнь, катапультировать ее в самое средоточие очаровательного июньского дня и усадить ее там в качестве предупреждения всем нам: «Потому что, как сказал позже старик [ее брат], это, наверное, было необходимо: чтобы даже такое существо, как она, чтобы даже такие существа, как она, то есть те, что находятся вне или – (как дети) – из‑за своего пола и возраста – еще не внутри того, что мы до сих пор считали, привыкли считать, этот мир приучил нас считать, мы сами привыкли считать цивилизованным, или, по крайней мере, считать чем-то, достигшим определенной стадии развития, а если не развития, то хотя бы цивилизованного образа жизни, чувства стыда, порядочности, и именно потому, что мир довольствовался тем, что убивал всего несколько миллионов молодых людей мужского пола, да и то лишь время от времени и, так сказать, с крайней осмотрительностью, тайно, поскольку это происходило по соглашению между правителями и стратегами, в оговоренных географических точках, в местах, которые издавна были предназначены для этой цели (так же, как в каждом разумно спроектированном доме цивилизованного человека есть туалет): на тех равнинах, у тех двух-трех рек, которые Европа привыкла использовать под поля сражений, или в естественных выгребных ямах, или даже используя те водопроводы для промыва запятнанной арены, усыпанной мертвыми, а в это время, как рассказывают, распылители или усовершенствованные кадильницы очищали воздух от затхлого, назойливого – и неприличного – запаха крови… да, наверное, было необходимо, чтобы даже такие существа, как она, которые, как считалось, де-юре и де-факто не подпадали под категорию, которую нас приучили считать живым инвентарем истории, – с чем мы потом и смирились, – чтобы и эти существа были выгнаны из своих домов (и не разверзлось небо, и ни облачка его не заволокло), и не случайно, не по недосмотру, не из‑за сбоя в программе, а вполне естественно, тысячами и сотнями тысяч, или же без разбора, без малейшего различия, были обращены в дрожащее от страха стадо жертв или торжественно шествующее на убой стадо героев. Просто ради назидания. Чтобы напомнить нам о том, чего мы никогда не должны забывать, а именно: что история, как желают внушить нам школьные учебники, – не прерывистая череда дат, договоров и громких захватывающих сражений (сопоставимых, по сути, с болезнями, эпидемиями, наводнениями или другими бедствиями, которые эпизодически случаются в определенный час, в определенном месте и в определенные даты, как, например, коррида или смерть Эдипа), но, напротив, безграничная, и не только во времени (нескончаемая, не сбавляющая темпа, безостановочная, регулярная, как киносеансы и дурное повторение одного и того же бессмысленного сюжета), но и по своим последствиям, причем для всех участников, поскольку сама война уже ведется – то есть проживается в череде испытаний, лишений, страданий – не только мужчинами в расцвете сил (ибо солдат, профессиональный вояка, карикатурный фехтовальщик и карикатурный государственный деятель в полосатых брюках, шляпе и сюртуке давно не ведут войну, но лишь сносят ее, и только наше безмерное, смехотворное высокомерие заставляет нас верить в обратное), но и в той же мере дети и старушки, что, облачившись в неизменные шляпы и перчатки, будто они собрались в гости, умудряются по семьдесят часов кряду, а то и дольше, неустрашимо сидеть на своих чемоданах – в вагонах для скота, в останавливающихся где придется поездах, под бомбардировками, на вокзалах с ревущими толпами, – и они (старушки и даже дети) демонстрируют такое же спокойное мужество – или неведение, что то же самое, – как и молодые, хвастливые и героичные, старомодные и нелепые выпускники Сен-Сира с плюмажем и в белых перчатках… Хорошо. Итак, это можно и, наверное, нужно расценивать как нечто хорошее, по крайней мере то, что мы называем этим словом. Мы по меньшей мере постигаем вот что: если продолжение хода истории (не смирение с ней, а именно продолжение) значит столько же, сколько и ее сотворение, то неприметное существование старушки и есть сама История, материал для истории в ее подлинном смысле».

Клод Симон «Трава»738

Будь то старушка, почтовая открытка, пожарный гидрант, манекен или фотография, раз за разом внимание к мельчайшим деталям оказывается остановкой посреди бурного океана прошлого. Деталь обнаруживает поразительные связи, подобно яйцу, из которого вылупляется целый мир. Не случайно романы Симона носят такие названия, как «Натянутый канат», «Акация», «Трамвай». Как по мановению волшебной палочки он возводит целое из мелочей, и его забота о малом дает ему возможность и право критиковать целое.

Вы можете построить философию и мировоззрение на чем угодно, на любой навязчивой идее – на желудочных коликах, гомосексуальности, воле к власти, дифференциальном исчислении, мании преследования, спиритизме или эпилепсии – и вывести из этого целую систему, разумную или сумасбродную, и, конечно, в каждой из них будет своя доля настоящей жизни, так же как есть жизнь в непристойных открытках, телескопах, микроскопах, психологии почтовых служащих, а еще в шуме ночных волн, разбивающихся о скалы, и в круглых лицах подсолнухов, дружно повернутых в одну сторону, и в железнодорожном расписании, и в оглушительном реве миллионов младенцев, одновременно сжимающих кулачки при виде склоняющегося над ними пурпурного гнома, и в пророческом жесте всех вспышек гнева и всех проклятий.

Клод Симон «Натянутый канат»739

Взявшись проблематизировать историю, Симон не может просто пересказывать великие исторические события, разъясняя их таким образом. История изображается им на примере доставшегося от прошлых поколений, уцелевшего, выброшенного на берег – того, что прошлое намыло в прибрежные пески настоящего. Это могут быть старушки с чемоданами, а могут быть и воспоминания или письма. История здесь развертывается не как прошлое настоящее, которое нужно лишь оживить и сделать снова настоящим, а через прочтение наследия, документов и фотографий, предметов одежды. Все эти реликты уверяют и одновременно разуверяют наблюдателя в определенном статусе прошлого и его связи с настоящим. Прошлое не становится единым благодаря его документированию, поэтому его нельзя ясно и четко «пересказать». Напротив, разные прошлые переплетаются, сливаясь с разными настоящими. Времена наслаиваются друг на друга, подрывая саму возможность определенности.

Симон использует столкновение с «Историей» и ее историями не в последнюю очередь для того, чтобы устроить завихрение времен, спутать привычные хронологии и усомниться в привычном взгляде на вещи. Для этого не требуется каких-то изощренных усилий. Нужно только не выстраивать события в строгую линейную последовательность, а позволить им соприкасаться друг с другом. Множественные уровни временно́й референции и диалога времен можно обнаружить, например, когда один из персонажей