По эту сторону истории. В защиту другой историографии - Ахим Ландвер

ведут нас в нужном направлении – не к самому событию, а к различным формам его переработки и описания, которые всегда уже сконструированы и образуют сложную систему отсылок. Тем самым обнажается ризома исторического, характеризующаяся множеством взаимосвязей и отказом от дихотомической модели, например от противопоставления прошлой реальности и рассказанной истории. Вместо этого в ризоме каждая точка может быть связана с другой, а множественность может рассматриваться как субстантивация755.

Осознание этого обстоятельства может вызвать две реакции: во-первых, неприятие, так как в результате реальность утрачивает свою оригинальность; во-вторых, пессимизм, поскольку невозможность обращения к подлинной реальности расценивается как несостоятельность человеческих познавательных способностей, как поражение. Обе реакции кажутся мне излишними. На мой взгляд, свои повествовательные формы Симон создает не ради разоблачения, пытаясь заставить людей (или, по крайней мере, читателей) осознать их несостоятельность в познании. Напротив, он экспериментирует, чтобы показать, как осуществляется, будучи всегда уже состоявшимся, отношение человека к миру, а также то, что здесь неприложим культурный пессимизм. Симон не только показывает нам способы, которыми мы овладеваем миром и историей, но и способы, которыми мы их создаем.

Это приближает нас к нашумевшему заявлению Деррида о том, что за пределами текстов ничего не существует756. Если толковать тезис Деррида в исходном контексте (а не, как это часто бывает, как цитату, из контекста вырванную и доказывающую нечто заведомо известное), то с ним безусловно можно согласиться. В своей аргументации он подчеркивает, что речь идет не об отрицании внетекстовой реальности, а о том, что при тематизации этой реальности человек сталкивается лишь с другими текстами. Этот аргумент особенно верен в отношении исторического. Ведь и тексты Симона тоже постоянно ставят провокационный вопрос о том, как мы соотносили бы себя с миром и прошлым без помощи знаковых систем (языка, иконических образов, жестов).

Как же тогда вообще еще можно рассказывать историю? Главный герой романа Симона «Акация» совсем не уверен, что такие способы остались:

<…> так что позже, когда он попытался рассказать об этих вещах, он понял, что из бесформенного и неподвижного он создал связь событий, причем такую, какую нормальный ум (скажем, ум того, кто спит в кровати, просыпается, умывается, одевается, завтракает) мог бы произвести лишь по прошествии времени, с холодной головой, строго по установленному обычаю согласования звуков и знаков, то есть связь таких событий, которые порождали вполне ясные, упорядоченные, отчетливые образы, тогда как на самом деле все это не имело ни четких форм, ни существительных, ни прилагательных, ни субъектов и объектов, ни пунктуации (во всяком случае, никаких точек), ни точной системы грамматических времен, ни смысла, ни последовательности, была лишь липкая, мутная, мягкая, неопределенная последовательность того, что проникало к нему через тот более-менее прозрачный стеклянный колокол, в который он был заключен.

Клод Симон «Акация»757

Во всяком случае, никаких точек: скептицизм Симона по отношению к слаженной и упорядоченной реальности, равно как и к ее истории, сформулирован, как мне кажется, предельно точно.

И это – всё

Нельзя больше писать историю – но как раз об этом нужно писать снова и снова.

От историографии по-прежнему ждут (и она сама на это претендует), что она будет рассказывать правдоподобные и убедительные истории. На этом фоне усилия Симона, вероятно, вызывают непонимание и недовольство. Они направлены на деконструкцию автора и историка как всеведущих богов, повелевающих повествованием и событиями. Романы и эссе Симона не строги по форме и не стремятся к этому. Его персонажи неоднозначны и не могут быть однозначными. Однозначность нужно не только отменить, убежден Симон, – с ней нужно бороться. Истории не имеют общей сюжетной линии и не ведут к очевидному финалу, персонажи не имеют характера, который ясно видит аукториальный повествователь, они остаются загадочными и непостижимыми758.

При этом романист все равно занимает выгодное положение: он может сам творить описываемый им мир и таким образом занимать позицию всеведущего божества, если только захочет. Если Симон отверг эту позицию повествователя как неприемлемую даже для вымысла, то насколько она еще приемлема для исторического повествования? Прошлое не только прошло и потому недоступно, но и, в силу своей бесконечной сложности, не может быть верно воспринято даже на долю секунды, отмеренной в потоке мировых событий. Поэтому историк – это не тот, кто может охватить исторический процесс. На практике обычно все происходит наоборот: в то время как писатель, этот бесспорный хозяин во владениях своей истории, постоянно сомневается в ее непрерывности и однородности, историография по-прежнему снабжает нас описаниями, которые отнюдь не запятнали себя подобным сомнением в собственном нарративном жесте.

Симон отвергает взгляд на писательство, который сводится к низведению автора до уровня мембраны, через которую пропускается история, чтобы при помощи художественного мастерства быть изложенной на бумаге в приемлемой и привлекательной форме. Смысл больше не предшествует литературному письму, а только им и порождается759.

Если применить это к историческим объектам, то провокация становится очевидной. Ведь если перевести это на язык историографии, вывод должен быть таков: «история» не находится где-то там (или, скорее, там, позади), ожидая, пока мы снова извлечем ее и свяжем воедино. Нет, историческое должно быть сначала создано. Это историческое – не то, что дано готовым, а то, что было произведено, и это относится, в особенности, к «смыслу», который, как нам обманчиво кажется, мы обнаруживаем в «истории» или который в нее вкладываем. Фразу Симона, безусловно, можно поместить в рамку и повесить на стену или вышить на подушке и положить на видное место на диване: «Итак: отныне не указывать, а показывать, не воспроизводить, а производить, не выражать, а выявлять»760.

Можно ли в историческом ремесле творить все, что заблагорассудится? Разве из утверждения, что история создается, не следует обратный вывод: что духу сочинительства предоставлена полная свобода действий? Такой вывод правдоподобен примерно так же, как предположение, что производитель при создании автомобиля или архитектор при строительстве дома собирают компоненты по своему усмотрению. Конечно, существует множество факторов, которые определяют характер соответствующего производства. Так же обстоит дело и с историческим трудом: трудно писать работу, опираясь лишь на исторический материал, который был унаследован из традиции и критически изучен. Но этот материал не содержит «истории», которую могла бы рассказать историография. Историческое должно быть создано путем сплетения связующих нитей между отдельными элементами, путем соединения частиц исторического материала.

Что касается меня, я не знаю иных путей творчества, кроме тех, что прокладываются шаг за шагом, то есть слово за словом, в процессе самого письма.

Прежде чем я начну наносить знаки на бумагу, не существует ничего, кроме бесформенной магмы более или менее спутанных ощущений, более или менее точных накопленных воспоминаний и смутного – крайне смутного – плана.

Только когда я пишу, вырисовывается «нечто», во всех смыслах этого слова. Меня завораживает, что это «нечто» всегда оказывается гораздо более плодотворным, чем то, что я планировал.

Клод Симон «Слепой Орион»761

Вопрос, что в самом деле происходит сегодня в историографии и с историографией, можно муссировать бесконечно. Банально выражаясь, заключается ли он в том, что записывается правда о прошлом или рассказывается история, которая могла бы быть представлена и так и эдак? Существует ли средний путь? Имеем ли мы дело с исторической наукой или с историографией, с фактами или с вымыслом? Или эти вопросы