По эту сторону истории. В защиту другой историографии - Ахим Ландвер

романа «Георгики»740 читает письма своего предка, написанные в период Французской революции. Сам процесс чтения тоже описан в романе, читатель, в свою очередь, может прочитать это описание, а вы можете прочитать мое сжатое резюме этой референциальной структуры в данной главе.

В основе романов Симона лежит принцип «со-присутствия всех прошлых»741. Обращение к прошлому не равносильно у него такому, например, жесту – пристегнуть ремень безопасности в кабине машины времени и понестись обратно по линейной шкале времени, вооружившись магической научной формулой. Множество действительных и возможных прошлых соприсутствуют в нашем настоящем, вот отчего грамматическое время у Симона – чаще настоящее, чем прошедшее. Речь идет не о том настоящем, что действительно свершилось в прошлом. И не о его противоположности – выдуманном воображаемом прошлом, которое сочиняется в данный момент. Речь идет об осознании, что ни одно настоящее никогда не может быть полностью настоящим для самого себя. Именно поэтому невозможно рассказывать о прошлом настоящем так, как если бы его можно было сделать настоящим снова. Можно рассказывать лишь о различных возможностях его воплощения и изменения в ходе пересказывания742.

Например, в романе «Наглядный урок» (Leçon de choses, 1975)743 отдельные образы и времена, вмонтированные друг в друга, сосредоточены на доме как топографической точке отсчета. Идет Вторая мировая война, и в этом доме размещается небольшое подразделение, которым руководит снайпер. Снайпер лежит на столе с установленным на нем оружием и наблюдает не только за перемещениями в панораме, открывающейся в окне, но и за движениями в пейзаже на стене. (Чтобы скоротать время, он также пролистывает и читает найденную на полу книгу, в которой описано, как построить дом и что нужно при этом учесть.) В комнате висит календарь с репродукцией картины какого-то импрессиониста. На картине изображена группа гуляющих по скалистому берегу. Картина постепенно оживает: мы попадаем куда-то в конец XIX века, и изображенные на картине люди собираются на прогулку, женщину осаждает какой-то мужчина, она встречается с ним ночью. Спустя какое-то время по окончании войны двое рабочих сносят стену в (том же?) доме. Старший вспоминает о своем военном опыте, который вполне сопоставим с событиями в воинском подразделении, расквартированном тогда в этом доме.

Конечно, невозможно передать суть книги в таком упрощенном пересказе. Ее искусность, как и многих других романов Симона, заключается в тесном переплетении описаний и событий без всяких переходов, так что времена сливаются друг с другом: например, когда солдаты описываются одновременно как молодые люди и как преждевременно состарившиеся от пережитого на войне, когда дом внезапно сотрясают глухие удары, вызванные вовсе не артиллерией, а стуком молотков каменщиков, работающих в нем годы или даже десятилетия спустя744. Или, как выразился Симон в своем последнем романе «Ботанический сад»: «С этого момента будет происходить одновременно несколько событий, которые, несмотря на кажущуюся несогласованность, а может быть, именно благодаря ей, образуют по сути однородное и связное целое»745.

Мир без смысла

История распадается на множество настоящих, поскольку все настоящие могут произойти в одном месте или в один день.

У Симона это совпадение происходит 17 мая 1940 года, в день, который никак для него не окончится:

<…> единственной реальной травмой, которую он сознательно пережил и которая, вне всякого сомнения, глубоко изменила его психику и его дальнейшее существование, [было] чувство, которое он пытался описать: он испытал его в момент, когда 17 мая 1940 года следовал за тем полковником, вероятно, помешавшимся, по дороге из Сольр-ле-Шато в Авен, – уверенный, что в следующую секунду будет убит.

Клод Симон «Ботанический сад»746

Кто прочел хотя бы одну книгу Клода Симона, наверняка знаком с этим эпизодом: он кочует у него из романа в роман. Переживание близости смерти, через которое пришлось пройти писателю, будучи молодым кавалеристом, показывает, что история не повторяется, но именно поэтому прошлое должно постоянно (нарративно) повторяться. В своих текстах Симон снова и снова почти маниакально возвращается к этому событию. Впрочем, само событие вряд ли можно назвать необычным – по крайней мере, для военного времени. Полковник, командующий кавалерийским полком, потерял все свое подразделение, выжили лишь единицы. Он, прекрасно понимая, на что идет, направляется с жалкими остатками своего полка в деревню, занятую немцами, – и там его расстреливают747.

В «Натянутом канате», сборнике, опубликованном вскоре после окончания войны, в 1947 году, бессмысленность этого поступка, как и всей войны, подытоживается с помощью следующего эпизода. Полковник становится верующим, будучи убежден,

…что смерть имеет смысл и необходимо добровольно принять смерть. Он был бароном и полковником, а такие люди вынуждены верить во многое. <…> Он не уберег свой полк, тот был уничтожен идиотским и бессмысленным образом, и теперь, следуя кодексу чести, он сам должен был погибнуть. Наверное, он думал о чем-то подобном, когда двигался по проселочной дороге и за спиной у него оставалось всего четверо выживших, – жесткий и хладнокровный, с ярко сверкающей саблей на боку, он неспешно скакал под ярким солнцем, заставлявшим сверкать тысячами солнечных бликов разбитые оконные стекла, усыпавшие землю посреди пыльных руин разбомбленных домов.

Клод Симон «Натянутый канат»748

В этой абсурдной сцене, которую Симон разворачивает перед нами, абсурд жизни, войны, общества, политики, идеологии и истории сфокусирован, словно в линзе. Полный аристократической и военной спеси, офицер едет по разрушенной территории, устремив вперед неподвижный взгляд. За ним следуют кавалеристы: такие же измученные, как и их лошади, в агонии движутся они за командиром, и смерть стоит у них перед глазами. Словно пришелец из другого времени и другого мира, полковник скачет через эти руины навстречу судьбе. Героизм предстает здесь даже не смертоносным извращением – он просто лишен смысла.

В романе «Дороги Фландрии» все события сосредоточены вокруг последних дней конного отряда, вокруг бессмысленной смерти ротмистра, вокруг событий до, во время и после уничтожения кавалерийского подразделения немецкими танками. Поведение ротмистра и, следовательно, все военные действия снова описываются здесь как бессмысленные, неоправданные и неконтролируемые,

…ну вроде того рефлекса повинуясь которому он обнажил саблю когда по нему в упор из‑за изгороди дали автоматную очередь: с минуту я видел его с подъятой дланью потрясающего своим смехотворным бесполезным оружием жестом унаследованным от конных статуй доставшимся ему возможно от целого поколения рубак, свет падал ему в лицо и от этого темный силуэт его казался обесцвеченным словно и конь и он сам отлиты были целиком из одного куска из одного материала, из серого металла, солнце сверкнуло на обнаженном клинке потом все вместе – человек конь и сабля – разом рухнуло набок точно упал оловянный солдатик у которого начали плавиться ноги и он стал клониться набок сперва медленно потом все быстрее и быстрее, пока по-прежнему крепко сжимая саблю в вытянутой руке не исчез совсем за остовом сгоревшего опрокинувшегося грузовика…

Клод Симон «Дороги Фландрии»749

Но к чему это растянувшееся на десятилетия варьирование реквиема, к чему это дерзкое подмигивание истории снова и снова? Ответ, вероятно, кроется в самом вопросе: ради повтора и вариаций. Так предстает во всей очевидности, насколько свершающаяся история причастна настоящему. Это не просто описание события ради фиксации его в памяти, и не раскрытие исторической «истины» для наших современников и потомков. Скорее, речь о необходимости, для Симона и всех нас, непрерывно вспоминать, актуализировать и онастоящивать значение (так или иначе сопряженное с настоящим) этой истории и ее вариаций. Для Симона та одинокая конная