По эту сторону истории. В защиту другой историографии - Ахим Ландвер

С помощью этой короткой приписки Геберле пропускает 26 лет, чтобы ускорить наступление конца этого разграбления – заключение Вестфальского мира. Это может означать только одно – что он отредактировал свою запись, сделанную 26 годами ранее, в 1648 году, даже если почерк не указывает с точностью на такое добавление713. Подобные доработки дают ему возможность привнести в свою историю мира (или в историю своего мира) то, чего обычно ожидают от историй, а именно что они не просто начинаются где-то и как-то, но и имеют определенный финал. В «Реестре времени» Геберле наделяет их именно этим714. Этой телеологии он с удивительной последовательностью следует также в общей композиции своего «реестра». Последняя запись от 1672 года посвящена рождению внука. В ней Ганс Геберле отмечает, что у его сына Ганса в свою очередь родился сын, которому тот дал имя Ганс Геберле715. Таким образом, свежеиспеченный дед мог завершить свою хронику в надежде, что род Гансов Геберле не пресечется в этом мире.

Еще одно место в рукописи подчеркивает важность такого хронологического обрамления: период 1628–1629 годов является кульминацией имперских успехов в Тридцатилетней войне. В ходе Датской войны сфера влияния имперско-католической партии распространилась вплоть до Северного моря, в частности, благодаря успехам Валленштейна. Геберле так описывает вехи этой войны: «В этом [1628] году кайзер вел свою войну и довел войска до моря и города Штральзунда, у которого он начал укрепляться и занял его с большим трудом. Но поелику город расположен был у моря и был открыт с моря, горожане приняли крепкую подмогу от короля Швеции, которого чтили они за своего покровителя, и сдались ему. Он же поддержал их, спас от врага и отогнал войска кайзера, так что они принуждены были отступить с большими потерями и убытками». И вслед за этой записью следует эпилог: «И это начало, когда король Швеции пришел в Германию»716. Этим комментарием рассказчик уже намекает на дальнейшие события Тридцатилетней войны, а именно на вмешательство Густава II Адольфа Шведского и последовавший за ним значительный перелом в ходе войны. Читатель «Реестра времени» уже знает об этом, как и автор (ретроспективно), и только описываемая история и люди, вовлеченные в нее, не имеют ни малейшего представления о том, что будет дальше. С помощью этой повествовательной уловки Геберле не может смягчить обрушившиеся на него невзгоды и, конечно, не может обратить время вспять, но он, по крайней мере, подчиняет эти бедствия течению повествования и таким образом может осмысленно «временять» [zeiten] себя и свой мир.

И последний пример, иллюстрирующий, как Геберле обращает то, что на первый взгляд кажется неуместным, в уместное с помощью смешения времен. Идет 1629 год. Дело протестантов, с которыми Геберле безраздельно солидарен, в опасном положении, поскольку конфессионально-политическое давление со стороны католической партии заметно усиливается по мере роста военных успехов. На протестантских территориях прибегают к мерам рекатолизации, временами весьма жестоким. Геберле сообщает из имперского города Аугсбурга, что протестантские пасторы изгнаны из города военными, церковные службы отменены, а владение протестантскими книгами теперь под запретом. Это прискорбное положение, как пишет Геберле, длилось три года, пока не вмешались три всемогущие силы: «Знать [зажиточные протестантские аугсбургские семьи], как было объявлено, почти вся съехалась в город, и они съезжались во все места, куда только могли прибыть, пока Бог и город, а такоже вся протестантская религия не получили подмогу от высочайшего и достопочтенного короля Швеции и не дали отпор папскому идолопоклонству, как будет извещено далее в нужном месте»717. Помимо безусловно всемогущего Бога и, возможно, всемогущего Густава II Адольфа Шведского, не менее всемогущим является рассказчик Ганс Геберле, который в своей краткой редакторской приписке перематывает время на несколько лет вперед, чтобы подметить, что в соответствующий момент все уже вернулось на круги своя и протестанты снова заняли свое законное место – «как будет извещено далее в нужном месте».

Хонтология

Своими повествовательными трюками, подобранными отнюдь не случайно – да и разве можно поверить, что кто-то чисто случайно довел бы историю до надлежащего финала спустя 26 лет? – Ганс Геберле хотел оставить ясное в темпоральном отношении послание. Вопреки всем водоворотам, гласит это послание, течение времени все еще придерживается строгого порядка – нужно только повнимательнее присмотреться и немного подождать. У Хайнера Мюллера все с точностью до наоборот. Он, пожалуй, сказал бы: если немного подождать и присмотреться, то, что неоднократно представлялось нам связным процессом, подвластным рассказыванию, эта так называемая история, это монолитное собирательное единичное, окажется призрачным поездом времен, с которым никогда доподлинно не знаешь, какие отсутствующие времена грубо вмешались в ход настоящего.

Когда Хайнер Мюллер непрерывно ищет призраки, населяя ими свои произведения, когда он без конца помещает в центр внимания мертвых или тех, кого предали, принесли в жертву, это не обязательно должно прочитываться как исследование «истории», и прежде всего кровавой истории XX века. Даже если такое толкование напрашивается, многочисленным призракам в текстах Мюллера можно приписать и другую роль. Возможно, шекспировский «Гамлет» является для него столь важной драмой еще и потому, что именно призрак отца Гамлета, призрак из прошлого, вмешивается в настоящее.

В одном из интервью Хайнер Мюллер сказал об этом так: «Мертвые в истории не мертвы. Функция драмы – вызывать духи мертвых. Диалог с ними не должен прекращаться до тех пор, пока они не раскроют нам будущее, которое было погребено вместе с ними»718. И в этом, надо полагать, один из источников неослабевающего интереса Мюллера к историческим темам, прежде всего, конечно, к вопросам немецкой истории. Речь идет не об уроках истории, не о том, чтобы обрести нравственное прозрение перед лицом ужасов, которыми изобилует XX век. Напротив, речь идет о том, чтобы выбраться из «истории» с помощью исторического719. Так, Мюллер однажды возражает против известной сентенции Теодора Адорно о том, что писать стихи после Аушвица – варварство. «Верно и обратное – только стихи и возможны после Аушвица. Конечно, я могу понять Адорно: Аушвиц как еврейская травма – в человеческом плане, но это ложный тезис. Потому что лирика – это уход от реальности. Только выйдя из времени, можно повлиять на него. Только вне машины можно найти способ вмешаться в процесс, который определяется машиной»720.

В текстах Мюллера поражает то, что, с одной стороны, они отсылают к вполне конкретным историческим событиям, а с другой, изображая их, они подрывают конкретную событийность, не изменяя ей при этом. И это удается, я бы сказал, в основном благодаря хроноференциям, установлению связей между присутствующими и отсутствующими временами, короткому замыканию различных темпоральных уровней, как это делает Мюллер, когда, например, в некоторых драматических текстах переплетает сцены из различных исторических контекстов721.

Искусство предлагает способ выйти из (настоящего) времени и помочь другим временам занять в нем свое законное место. В беседе, связанной с постановкой «Гамлет-машины», Мюллер сказал: «Время искусства отличается от времени политики, знаете ли. Они лишь иногда соприкасаются друг с другом, и, если повезет, вспыхнет искра, а если нет, посыплются осколки»722. Можно сказать и так: если повезет, возникнут призраки – призраки, блуждающие между временами.

Ганса Геберле преследовали призраки куда страшнее, чем можно себе представить. Его жизнь на протяжении десятилетий отмечена не только бегством из родных мест в укрепленный город Ульм, не только одной за другой утратой нажитого добра