По эту сторону истории. В защиту другой историографии - Ахим Ландвер

предпосылкой для перемен и преобразований, но и представляет собой необходимую точку входа для критики и поиска альтернатив. Жак Деррида сформулировал это в виде вопроса: «И не является ли разъятость самой возможностью Другого?»731

Отслеживание времени собственного и форм само-временья [Sich-Zeiten] открывает такие возможности Другого и может избавить от страха перед призраками. Эти призраки уже среди нас, они сопровождают нас, они со-временны не меньше, чем мы сами. Попытки исключить их, изгнав в строгую хронологию, установив четкие и, главное, непреодолимые границы между ареалами прошлого, настоящего и будущего, вряд ли помогут. Призраки нас не отпустят. И это хорошо, потому что они не только показывают нам, как присутствующие времена постоянно соединяются с отсутствующими посредством хроноференций, но и, прежде всего, обнажают разрывы в ткани времени, которое мы слишком охотно принимаем за однородное и универсальное.

Хайнер Мюллер выразил это в стихотворении, которое он как раз посвятил историку. В «Блоке Моммзена» он поднимает вопрос о том, почему историк Античности Теодор Моммзен так и не написал четвертый том своей «Истории Рима». Там есть такие строки732:

Но призраки не спят

Им наши сны – излюбленное яство…

Писать историю вместе с Клодом Симоном

«Увидеть, как трава растет»

Клод Симон не занимался историей. И вместе с тем он никогда не занимался ничем, кроме истории.

Жизнь и творчество французского писателя тесно сплетены с тем, что мы обычно называем этим неловким словом «история». В его книгах и биографии она проступает так явно, что возникает соблазн навесить на него расхожий ярлык: «свидетель XX века». Однако из его произведений легко заключить, что он не только отверг бы причастность к подобному «свидетельствованию», но и усомнился бы в самой его возможности. И все-таки при желании у Симона можно найти немало исторического – начиная с его рождения в 1913 году или гибели отца в Первой мировой войне, недолгого участия в Гражданской войне в Испании или во Второй мировой, включая немецкий плен, и заканчивая его писательством и Нобелевской премией в 1985 году. А еще можно вспомнить о его предках – крестьянской семье отца из франко-швейцарской Юры или о генерале-революционере, предке по материнской линии, который голосовал в Конвенте за казнь Людовика XVI. Во всем этом проступает немало Истории. Симон неоднократно перерабатывал в романах события собственной биографии и жизни своих предков, – пока словно бы не вышел на новый уровень, дав в 1967 году одной из своих самых известных книг название «История»733.

И все же именно эта История – этот крушащий все на своем пути глетчер, который, мнится нам, с неумолимой силой проталкивается сквозь время и сквозь всю нашу жизнь, – расщепляется в книгах Симона и предстает в нашем восприятии лишь в виде осколков. Язык Симона и построение его романов действуют на так называемый исторический процесс как соляная кислота: с шипением испаряется эта химера, обращаясь в хрупкие декорации, обрывки мыслей, разрозненные частицы.

Встреча с такой Историей, этим устрашающим монолитом, который всегда является в единственном числе, но ответствен за бесчисленные жертвы в XX веке, заставляет Симона в корне сомневаться в этом предмете. Как, словно бы спрашивает Симон, может быть написана история, которую больше невозможно писать как Историю?

Можно попытаться игнорировать ее. Можно просто по старинке понимать «Историю» как, может быть, достойное сожаления, но, увы, неизбежное и неумолимое развитие событий. Или рассматривать былое и случившееся как расколотое зеркало, что порождает различные перспективы, переживания, точки зрения, зеркало, в которое необходимо вглядеться и принять всю отраженную в нем мозаичность и предельную невообразимость – и так по кругу, снова и снова. Симон берет на себя этот Сизифов труд, повторно отслеживая прошлое, извлекая из него новые детали и грани, добавляя новые формы описания, переворачивая его так и эдак, чтобы извлечь из него новую историю, которая, однако, никогда не станет Историей. Поэтому и романы Симона являются вызовом: в них подвергается сомнению сама «История», как на уровне повествования, так и на уровне событий734.

Вот так Симон, непрерывно ведя диалог с историей, предстающий чаще всего демонтажем наших чересчур идеалистических представлений об историческом, поет лебединую песню – Гегелю, историческому процессу, прогрессу, модернизации и всему прочему, ассоциирующемуся со словом «История».

Вот мы и договорились: История. Так и знал рано или поздно дело до нее дойдет. Я ждал этого слова. Редко бывает, чтобы оно не проскользнуло где-нибудь в разговоре. Как слово Провидение в речи доминиканца. Как Непорочное Зачатие: сверкающее и доводящее до экстаза видение по традиции предназначенное для простых сердец и вольнодумцев, чистая совесть доносчиков и философов, проведшая через века басня – или фарс – благодаря которой палач начинает чувствовать в себе призвание сестры милосердия, а пытаемый проникается радостной, ребяческой, чисто бойскаутской веселостью первых христиан, мученики и мучители примиряются сообща погрязая в слезливом разврате который можно было бы назвать пылесосом или вернее сточной канавой разума беспрерывно питающегося этим чудовищным скоплением нечистот, этой общественной помойной ямой где представлены в равной мере и на равных правах кепи с кокардой в виде дубового листка и полицейские наручники, халаты, трубки и ночные туфли наших мыслителей а на вершине мусорного гребня восседает гориллус сапиенс надеясь все же в один прекрасный день достичь высоты куда не сможет последовать за ним его душа; и горилле дозволено будет наконец вкусить от некоего наверняка не поддающегося гниению счастья, гарантируемого при помощи массового выпуска холодильников, автомобилей и радиоприемников.

Клод Симон «Дороги Фландрии»735

Откуда берется эта История, со всеми ее обещаниями прогресса и «закономерностями», кто несет за нее ответственность, какие последствия влечет она за собой и как подчиняет себе человека в совершенно незаметной и потому драматичной форме – вот вопросы, которые постоянно ставятся в романах Клода Симона, не дающих ясного ответа (такой ответ и не предполагается). Симон вряд ли выразился бы столь академично, но в его повествованиях история предстает эмерджентным феноменом – взаимодействием множества факторов, которые, взаимодействуя друг с другом, дают определенный, но все-таки не полностью прогнозируемый или контролируемый результат. Своему роману «Трава» Симон предпосылает цитату из Бориса Пастернака, которой произведение обязано своим названием: «Истории никто не делает, ее не видно, как нельзя увидать, как трава растет»736.

Это многогранное, сложное и неконтролируемое взаимодействие различных факторов, которые в конкретной ситуации взаимосвязаны, отсылают друг к другу и влияют друг на друга почти непредсказуемым образом, проявляется в стиле, в самой конструкции фразы Симона. Именно язык можно без преувеличения назвать главным героем его романов. Предложения растягиваются порой на несколько страниц, многократно прерываются парентезами, разветвляются за счет вставок и прежде всего многочисленных скобок (а также скобок внутри скобок). Такой стиль отталкивает читателя, он кажется чрезвычайно сложным и изощренным: фраза непомерно растягивается, длится без каких-либо пауз, которые позволили бы читателю перевести дыхание и сориентироваться, так что в итоге он теряет нить повествования. При чтении подобных текстов требуется высокий уровень концентрации, поскольку предельно микроскопические ситуации подвергаются скрупулезному наблюдению, при котором не только препарируется каждая деталь, но и задействуется вся структура внутренних отсылок. Этот язык ломает все рамки.

И безусловно, Симон демонстрирует подрыв, дезориентацию и крах всякого порядка. Возможности восприятия и описания мира и истории расширяются у него до такой степени, что любые рамки, пытающиеся их сдержать, взламываются. Итогом становится невозможность написания истории. Ведь, по сути, всякое движение, всякий объект, всякое изменение и состояние, всякое воззрение, всякий момент и всякая всячина должны