Избранные труды - Федор Августович Степун

Как ни страшно это сказать, но сказать всё–таки надо, что причина этого скорбного совпадения в том, что эмигранты и большевики одинаково отрицают настоящую (как в смысле настоящей–подлинной, так и в смысле настоящей–сегодняшней) Россию; первые — во имя своих воспоминаний о прошлом, вторые — во имя своих выдумок о будущем. России же настоящей одинаково нет как без прошлого, так и без будущего, ибо настоящая Россия мыслима только как единство своего прошлого и своего будущего.

Утверждая это единство, т. е. утверждая вечную Россию в ее нынешнем облике, я отнюдь не проповедую, конечно, никакой смычки с большевиками, но утверждаю лишь то, что творчески–существенная борьба ведется не между большевиками и эмигрантами, но между Россией и всеми ее отрицателями как в стане эмигрантов, так и в стане большевиков.

Очерк VII 363

О «Возрождении» 364 и возвращенстве

Последние месяцы внутренней жизни эмиграции прошли под знаком двух дискуссий: «возрожденской» — о необходимости всеэмигрантского объединения для окончательного наступления на большевиков и «возвращенской» — о необходимости всеэмигрантского примирения с Советской Россией.

Несмотря на непримиримость позиций Струве 365, убежденного, что России не расцвести, если мы не начнем завтра же упорно «гнать» в монархических парниках «державный корень», и Пешехонова 366 уверенного, что мы неминуемо сами завянем и иссохнем, если не попытаемся, пока еще не поздно, пустить корни в Советской России, — между обоими глашатаями последнего часа и предельного решения есть все же нечто общее. Это общее — патриотическая настроенность обоих авторов. Монархист Струве проповедует прежде всего не монархию, а родину, и социалист Пешехонов тяготеет к Советской России не как к России всё–таки социалистической (точка зрения, близкая некоторым европейским социал–демократам), а исключительно только как к России, переживающей свой большой исторический час. Конечно, патриотизм Струве и по своему духовному содержанию, и по своей стилистике совсем не похож на патриотизм Пешехонова, но все же и Струве, и Пешехонов ощущают и утверждают себя как патриоты.

Струве готовится к великому историческому подвигу: точит державные штыки об ученые формулы (не тупит ли формулы о штыки?) — Пешехонов хлопочет по домашности. К Струве — не подходи: он при исполнении служебных обязанностей и явно вне себя, вне логики своей судьбы, своего прошлого; к Пешехонову не подойдешь: разговаривает он, правда, спокойно, очень вразумительным говорком, а все кажется, будто он чего–то не договаривает. У Струве патриотизм пылает в сердце и уме, у Пешехонова сосет под ложечкой. Струве — муж, который хочет бытия своей родины и ощущает; эту родину весьма торжественно, как трон и алтарь; Пешехонов же скорей мужичок, которому захотелось побывать на родине, посидеть на завалинке, послушать колокольный звон.

Несмотря на всю эту стилистическую и эмоциональную разницу между патриотизмом Струве и Пешехонова, оба политика одинаково искренне (не будем в этом сомневаться) утверждают Россию как верховную идею эмиграции и тем самым согласно свидетельствуют о том, как сильно растет сейчас во всех русских людях национальное чувство, а с другой [стороны] — что его одного мало в деле борьбы против большевиков.

* * *

Две любви бессмертны в душе человека. Первая — это любовь к своей земле, к своему дому, к своему порогу — к своей родине. Вторая любовь — это любовь к чужому небу, к вольной дали, к пути–дороге — к чужбине. При всей противоположности обеих Любовей они, как все противоположности, тесно связаны друг с другом. Только из родного угла может сердце предельной тоской вдруг встосковать о дали; и только в скитаниях обретаем мы дом. Сложная диалектика этих чувств бесконечно усложнена сейчас в душах русских людей. Обе любви слиты в нас в одну неделимую. Россия всем нам сейчас и дом, и даль, и порог, и дорога; мы чувствуем ее и как родину на чужбине, и как чужбину на родине, любим ее потому новою, страстною, тоскующей любовью.

Как внешняя жизнь, как быт она у всех нас отнята, но тем самым она только глубже дана нам как наше внутреннее бытие. Скрытая от наших глаз как явление пространственной трехмерности, загнанная в два измерения внутреннего мира и как бы не помещающаяся в нем, Россия переполняет наши души той бесконечной тоской по себе, в свете которой идеи родины и патриотизма приобретают новый, религиозный смысл.

Сейчас, когда на Россию направлены самые темные, самые злые силы мира, когда уничтожено само имя России, идет борьба с её церковью, культурой, — насильственно перекраивается пластический образ ее душевной и бытовой жизни, любовь русских людей к родине перестает быть только естественным чувством, только лирикой воспоминаний, сейчас она превращается в нечто гораздо большее, в духовный акт спасения лица и бытия России от большевистской воли к ее духовному небытию. Бытие и любовь связаны между собою глубочайшею метафизическою связью: только тем и держится мир, что он любим Богом, и только потому Дьявол и есть небытие, что он при всех своих соблазнах никем не может быть любим.

В свете этой новой горячей патриотической любви у многих русских людей невольно изменяется отношение к отошедшей России. Страдания, которые она приняла за грехи свои, создают вокруг нее ореол мученичества. Темные стороны ее как–то невольно стушевываются в памяти. Зато пластический рельеф ее природно–культурного и житейски–бытового облика приобретает магическую власть над душою.

В этих высветляющих процессах памяти явно таится большая опасность трагического омрачения нашего политического сознания (Струве, Ильин 367, Карташев 368), но в них же раскрывается и очень существенная правда.

Направленная на свержение «старого режима», творческая воля русской революции, естественно, не могла быть к нему абсолютно справедлива. Правильно чувствуя, что Россия переросла царский режим, революционная воля, быть может, недостаточно чувствовала ту историческую даль, из которой он вырос. Справедливо борясь против «помещичьего феодализма», она часто несправедливо забывала, что с помещичьим феодализмом как–то связана русская культура: помещичья философия и помещичья литература. Тысячу раз правая в своей защите «социальных низов» и «национальных меньшинств», она все же явно недооценивала страшной, с первых же месяцев революции обнаружившейся трудности соединения этого равнения на «низы» и «меньшинства») с ревностным служением тому российскому великодержавию, в котором, очевидно, заключался исторический смысл миновавшей эпохи.

Насколько эта несправедливость в процессе подготовки революции была неизбежна, а потому в известном смысле и права, настолько же она сейчас, после того как революция совершилась, и излишня, и вредна. Долгие годы вся оппозиционная Россия только и жила ожиданием смены политической формы