Избранные труды - Федор Августович Степун

А потому нельзя не видеть, что защита веры, но, конечно, и веротерпимости; православной церкви, но, конечно, и долга христианского отношения к инославной России — опять–таки является прямой задачей консервативного фланга единой, антибольшевистской, демократической общественности. Но если в вопросах национально–религиозных левой психологии надлежит сдвинуться вправо, то в других необходим обратный сдвиг.

Так, например, в вопросе собственности. Наши крайние правые очень любят доказывать нравственно–воспитательное значение этого «священного» института. Но как же могут они не видеть, что злейшим врагом как раз нравственного значения частной собственности является не социализм, а капитализм; что главная сущность капитализма в том и заключается, что он почти совсем уничтожил возможность приобретения собственности «в собственность». Как могут не видеть, что унаследованная земля, на которой я живу и над которой творчески работаю, налагая на нее печать своей любви и своей заботы, — один тип собственности, нравственное значение которой несомненно; но десятое имение, дешево купленное с торгов и доверенное управляющему, — совсем другой тип: десятое имение — не собственность, а отрицание собственности. Как раз с этической точки зрения на собственность должно быть ясным, что собственность права и зиждительна лишь до тех пор, пока она строит человеческую личность, и она грешна, когда она ее расхищает. Современная же капиталистическая культура всецело построена на расхищении личности и на расхищении собственности. А потому ясно, что в борьбе против капиталистического расхищения личности и личной, т. е. сличенной собственности подлинный консерватизм, исповедующий «священную» собственность, должен был бы скорее стоять на стороне социализма, отрицающего прежде всего безликую, продажную собственность, чем безоговорочно сочувствовать хищническим инстинктам международного капитала.

Повторяю, говоря все это, я имею в виду не создание каких–либо партий и организаций, а только сращение в русской жизни, в русском общественно–политическом сознании консервативно–творческих и революционно–положительных душевных энергий. Я глубоко уверен, что величайшим несчастием России будет, если в ней не создастся некоей центральной психологии, психологии душевно емкой, культурно многомерной и политически крепкой. Для того же, чтобы такая психология создалась и чтобы она в будущем вылилась в политически дееспособную организацию, и левым, и правым флангам нужно от многого отказаться и со многим порвать. Левым нужно окончательно освободиться от всякой не только организационной, но и психологически–миросозерцательной связи с идеологией и эмоцией коммунистического интернационала. Нужно начать звучать в каком–то совершенно новом душевном тембре: понять, что для того, чтобы решать судьбу русского народа, недостаточно интересоваться аграрной программой, но надо, кроме того, любить поля и нивы; недостаточно думать над проблемой отделения церкви от государства, но надо еще чувствовать связь православия с русской культурой и органически–подсознательно ощущать, что в «барских писаниях» Тургенева и Толстого уже давно осуществлена та степень понимания мужика и любви к нему, до которой пока что очень еще далеко не только Третьему, но и Второму Интернационалу 379.

Но если все это должны пережить левые, то еще гораздо большие поправки должны внести в свой внутренний мир правые. Главное же и первое, что они должны сделать, — это раз навсегда решительно и окончательно порвать всякую эмоциональную связь с теми жуткими черносотенными реставраторами, у которых в черепной коробке вместо мозга болтаются медные кокарды с кавалерийского сапога, которые все еще думают, что всякий гвардеец глубже знает народ, чем сельский учитель, ибо дед учителя вчера еще был безграмотным мужиком, которого со своих полей кормили и своими кулаками «учили» господа дворяне.

Я понимаю, что психология этих отнюдь мною не выдуманных, а с натуры написанных исступленников целою бездною отделена от психологии таких пленных участников и ведомых вождей Зарубежного съезда, как Струве, Ильин, Карташев, но что мне в этой бездне, раз Марков II 380 на нее откровенно плюет, а Струве ее прикровенно отрицает, раз во всех размышлениях наших виднейших идеологов «белой мечты», как только они заводят речь о революционерах и социалистах, сейчас же почти рефлекторно вспыхивают искры ярой ненависти, стремящейся во что бы то ни стало, вопреки всем законам разума и совести, осветить и оправдать непроницаемый мрак самого смрадного, бесшабашного черносотенства.

От всего этого мира и надлежит безоговорочно отгородиться всем тем подлинно консервативно настроенным душам, которые искренне хотят спасти себя для России и спасти Россию от большевиков.

Справедливость требует признать, что в деле переустройства своего сознания и своей подсознательности левыми сделано очень много; правыми же почти ничего. Где те консерваторы, которые так же страстно и убежденно боролись бы с погубившими Россию черносотенными реакционерами, как вся демократическая и социальная общественность борется против большевиков. Перед тем как призывать демократию к созданию единого антибольшевистского фронта и упрекать ее в том, что она не идет на Зарубежный съезд, П. Б. Струве и его идейные соратники должны были бы в своей собственной среде проделать ту же работу самоочищения, которую левые все углубляют в своей. Но об этой работе что–то ничего не слышно, а она бесконечно нужна, ибо очередная задача России заключается сейчас в создании такой общественно–политической психологии, при которой всем центростремительным силам была бы гарантирована победа над силами центробежными. Если мы не сократим до минимума расхищение творческих сил России двуединой красно–черной реакцией, мы не выбьемся из того тупика, в котором гибнем.

* * *

Эмигрантщина — самый тяжелый недуг известной части эмиграции. Борьба с эмигрантщиной — самая существенная задача эмиграции. Я лично это почувствовал сразу же после приезда в Западную Европу и писал об этом еще в № XVII «Современных записок». «Эмигрантщина» представлялась мне уже тогда «отрицанием будущего во имя прошлого», верою в мертвый принцип и растерянностью перед жизнью, «старческим брюзжанием над тазом с собственной желчью».

Уже тогда я определял эмигранта, пораженного эмигрантщиной, как человека, в котором «ощущение причиненного ему революцией непоправимого зла и незалечимого страдания окончательно выжгло ощущение самостоятельного бытия как революции, так и России». Ни минуты не сомневался я, что, несмотря на большевиков, «Россия осталась в России, а не переехала в эмигрантских сердцах в Париж, Берлин и Прагу», и неоспоримым представлялся мне факт, «что свою победу над декретом русская жизнь одержала на территории той конкретной предметной работы, которую ведет в России серая масса беспартийных советских работников», эта подлинная «пехота революции», в последнем счете гораздо более страшная для коммунизма, чем нарядная дорогостоящая белоэмигрантская конница.

Все это было и осталось верным. Приблизительно такие же ноты звучали, насколько я знаю, и в первых зарубежных выступлениях Е. Д. Кусковой 381, и в первых фельетонах Μ. Осоргина 382. Высказывание таких мнений