Это мой мир - Борис Яковлевич Петкер

И вот другое письмо, совсем уж не такого трагического характера — это отзыв о написанной мною инсценировке повести Чехова «Дуэль».

Почему бы не попробовать свои силы в драматургии, смело решил я и размашисто написал пятиактную инсценировку, включив в нее мотивы и отдельные куски других чеховских рассказов. Вскоре об этом не без моего старания узнал Владимир Иванович и через О. С. Бокшанскую попросил дать ему почитать мое произведение. Я не замедлил. Я самоуверенно размышлял: «Всем известно, с каким вниманием и интересом относится к драматургии Владимир Иванович. Ему принадлежит честь открытия многих авторов-драматургов, прежде всего Чехова и Горького. С неослабным интересом следил он за творчеством советских писателей. Только благодаря вниманию Немировича-Данченко и его умению распознать в молодом авторе задатки большого таланта появился впервые на мхатовской сцене Александр Корнейчук».

Все это я знал и легкомысленно возмечтал поставить себя в эту славную плеяду. То, что Владимир Иванович заинтересовался моей инсценировкой, было, конечно, проявлением все того же постоянного интереса к творческой жизни своих актеров. На сей раз Владимир Иванович был безусловно разочарован. Вскоре я получаю обратно свою рукопись, всю исчерченную красным карандашом, и при ней коротенькую записку на двух листочках из блокнота. На одном из них:

«Может быть, для того, кто Чехова знает мало, это и недурно, но для хорошо знающего — как выразиться? Что-то противное… Бывают такие попурри музыкальнные…

Противно!»

А на другом — приписка, полная иронии:

«Извините за вопросительные знаки. Я не заметил, что на заголовке значится «по рассказам», и удивлялся»!

Что особенного в этой записке? Как будто бы ничего! Но всегда ли мы чувствуем такое внимание к своей работе, не чаще ли нам приходится выслушиваты отзывы, полные безразличия или снисходительности

Обычно мы, актеры, любим опубликовывать те письма, которые как-то льстят нашему самолюбию,— хорошие отзывы, похвалу, одобрение. И действительно, не так-то приятно выставлять на суд людской свои неудачи. И все же сейчас я не стыжусь огласить эти письма, потому что с историей их у меня связаны не только воспоминания о боли разочарований, испытанных мною, не только уколы самолюбия, но и, что гораздо значительнее, колоссальная благодарность и признательность за науку внимания.

Репетиции Владимир Иванович проводил содержательно и скромно. На репетиции Немирович-Данченко приходил всегда подобранный, элегантный, свежий, с неизменной булавкой в галстуке. Иногда он сидящим поближе протягивал руку, а чаще ограничивался общим приветствием: подняв и сжав кулачки, потряхивал ими. Затем он усаживался за стол, клал ногу на ногу. Возникала глубокомысленная пауза. Вокруг все и всё замолкало. Воцарялась тишина. Владимир Иванович как бы сосредоточивался сам и давал сосредоточиться другим.

Затем он, поглаживая усы и теребя бороду, начинал беседу. Она возникала как-то исподволь, словно рождалась сама собой.

Я видел его на репетициях «Любови Яровой». Он мог сломать все, сделанное предшественником,— в искусстве это приходится иногда делать,— но он ломал, не дискредитируя, не убивая творческих порывов. Он умел так тонко изменить кусок, что режиссеру казалось, будто все это сделал он сам. Вот так он переделал и сцену приезда главнокомандующего в «Любови Яровой», которая у режиссера была сделана совершенно иначе и не отвечала задачам спектакля.

О Немировиче-Данченко, мастере актерского показа, рассказывают почти все, кто вспоминает о нем. Я видел, как он переделывал сцену приезда генерала. Он шагал, останавливался по-военному, но не демонстративно. А когда выслушивал донесение — у него играл мускул на скуле и подергивался глаз от внутренней напряженности — и этого для выразительности сцены было достаточно. Он раскрывал перед А. В. Жильцовым не столько внешнее поведение генерала, а как бы общественную и человеческую сущность образа.

Показы Немировича-Данченко были лично для меня не просто блестящей импровизацией, но уроками поисков. Помню, как он долго искал положение фигуры Чацкого в пространстве для монолога «А судьи кто?». Он вставал у колонны, у стены, у двери то так, то этак, пробуя произносить слова монолога. И каждый раз, неудовлетворенный, пробовал еще и еще. Он искал не только выразительность голоса, лица, жеста, но и физическую позицию тела. Он входил на сцену, и в положении, в пластике его тела вы чувствовали мысль, ее выражение было даже и в том, как он стоял.

Он часто повторял, что искусство пластики — это большое искусство. И даже в малейших поворотах головы он требовал содержания, он начинял содержанием все жесты.

Помню, как в «Анне Карениной» он помогал нам искать наше самочувствие, испытывал и проверял на себе то, что хотел вложить в актера. Сама встреча с Карениным в дверях адвокатского кабинета варьировалась много раз. Владимир Иванович хотел столкнуть двух «достойных» — просителя и адвоката.

Иногда Немирович-Данченко, да простит он мне это, стеснялся своего небольшого роста. Даже не то что стеснялся, а как-то избегал наглядного сравнения с кем-либо. Не случайно, мне кажется, на фотографии, где Владимир Иванович рядом с Константином Сергеевичем, он стоит на ступеньке. Это, может быть, и подсознательно, но характерно. Да он и сам признавался, что если бы был выше ростом, то играл бы героев и любовников.

Когда теперь говорят об особенностях актерской техники, употребляют термины Станиславского. У Немировича-Данченко не было со Станиславским расхождения в толковании основополагающих понятий актерской техники, но он называл это несколько по-своему, у него были свои определения. То, что, например, для Станиславского было «сквозным действием», для Немировича — «направлением темперамента»,— тоже очень выразительно и удобно для актера. Я не рвусь в этих воспоминаниях в теорию творчества актера. Я практик театра. Но запечатлеть то, что говорил нам Немирович-Данченко во время репетиций,— а я много работал вместе с ним,— мне хочется.

Существует мнение о резких разногласиях между руководителями Художественного театра. Нет, между ними не было вражды — они находились в состояния творческого спора. И к одной цели шли разными путями. Это был плодотворный союз двух противоположностей.

9 августа 1938 года, когда к Ново-Девичьему кладбищу приближался скорбный кортеж с гробом К. С. Станиславского, я увидел издалека, у печальных ворот, одинокую фигуру его соратника, приехавшего сюда раньше всех, может быть для того, чтобы встретить своего друга в последний раз.

Поднявшись на трибуну у могилы, Владимир Иванович произнес речь над гробом единомышленника и друга. В этой речи мне слышались шекспировские интонации. Он закончил ее призывом: «Так поклянемся же в верности идеям Станиславского!» И все, собравшиеся у могилы, на едином вздохе ответили:

— Клянемся! — и от этого единодушного возгласа вздрогнули листья вишневого сада у могилы Чехова.

Единые и в противоречиях