Это мой мир - Борис Яковлевич Петкер

Очевидно, он как-то подготовил уже мой приход, внушил актерам уважение ко мне. А потом, когда начались репетиции «Прекрасной Елены», Владимир Иванович просто пригласил меня к себе домой поучиться науке руководства — «приходите ко мне в университет».

— Избегайте панибратства,— говорил он мне,— не советую вам ни становиться со всеми актерами запанибрата, ни дружить с избранными — все это неминуемо ослабит ваш авторитет. Пойдут о вас всякие бытовые разговоры, сплетни, найдут у вас несуществующих любимчиков, короче говоря, актеры будут видеть в вас обыкновенного человека, со всеми вашими слабостями. Вы потеряете уважение. А без уважения нет авторитета. Авторитет же этот вам еще только предстоит завоевать. Чем можно его добиться? Прежде всего нетерпимостью ко всякого рода недисциплинированности. Обязательно будьте требовательны, но будьте всегда справедливым в своих требованиях. Вот завтра вы придете репетировать «Елену». Хотите, я вам скажу, с чего надо начать?

И он назвал имя одного и доныне крупного актера театра, который развлекался на репетициях тем, что то и дело зацеплял посохом кого-нибудь из актеров.

— Остановите репетицию и попросите Н. удалиться как мешающего. Он будет изгнан, а вы поступите справедливо, и авторитет ваш повысится. Я же заранее переговорю с директором театра, чтобы он поддержал молодого режиссера. Бойтесь уронить перед коллективом авторитет. Без авторитета не сможете работать.

«Приходите ко мне в университет» — это не случайно оброненная фраза. Владимир Иванович действительно великолепно знал быт театра, со всеми его неурядицами и наростами, со светлыми и темными углами его жизни. Он до мельчайших тонкостей знал и понимал психологию актеров — он знал, до чего обострено в театре самолюбие актера,— это «актерская корь». И он умел пользоваться своим знанием закулисной жизни. Он был настоящий дипломат театра, но дипломат не в том смысле, какой придаем мы подчас этому слову. Не интриган, не хитрец, а кормчий, уверенно направляющий корабль сквозь непогоду благодаря совершенному знанию механизма, умению маневрировать, благодаря способности воодушевлять экипаж даже в самые тяжелые минуты плавания.

Немирович-Данченко был человеком колоссальной культуры. Он прожил богатую, насыщенную, интересную жизнь. В юности мечтал быть актером, был литератором, педагогом театрального училища, наконец, пришел в театр режиссером, руководителем. Он встречал на своем пути множество интересных людей. Достоевский, Толстой, Чехов, Горький. Он видел Анну Керн, дружил с Южиным, Ермоловой, Федотовой,— все оставили в его душе, в его разуме глубокий след. Все эти встречи, знакомства, беседы не прошли бесследно. Наслаиваясь друг на друга, они и создавали тот запас жизненных наблюдений, раздумий, которым был так богат Владимир Иванович.

Он был человеком огромного темперамента. Но его темперамент особый — внутренний, глубоко скрытый. Поэтому порой Владимир Иванович мог казаться даже слишком холодным и суховатым, тогда как на самом деле он был предельно чуток, внимателен и отзывчив к людям, но тоже по-своему — никогда не демонстрировал, не подчеркивал эту внимательность, не бросался к актеру с открытыми объятиями, а заботился о нем, о его душевном покое как бы со стороны, с особым тактом. Он был до жестокости принципиален в творческих вопросах. Если нужно было для дела, он не считался с положением, занимаемым актером в театре, и снимал с репетиции даже Станиславского. И в то же время всегда пытался как-то внутренне поддержать актера, не дать ему упасть духом.

— Быть обыкновенным заведующим труппой нетрудно,— напутствовал Владимир Иванович Николая Петровича Баталова, вступающего в должность заведующего труппой.— Например, легко и просто отобрать у актера роль, если это необходимо. Но взять эту роль так, чтобы актер ушел счастливым, чтобы он сам ее отдал,— это может сделать только хороший заведующий труппой.

Сам он умел это делать с необыкновенным тактом.

Мне рассказывали такой случай. Как-то одна из актрис театра долго отказывалась от предлагаемой ей роли только потому, что роль была маленькой и казалась ей незначительной. Заведующий труппой сообщил об этом Владимиру Ивановичу.

— Вы передайте ей,— ответил он, удобно расположившись в кресле,— что, когда я это узнал, я кричал очень волновался…

Голос его был тих и абсолютно спокоен. Но слова Немировича-Данченко дошли до актрисы, и роль вдруг перестала казаться ей маленькой. Говорят, что готовила она ее очень старательно, с какой-то особой ответственностью.

...Хорошее доброе утро ранней осени. Через несколько дней сбор труппы. Я отдохнул после сложного сезона. С Константином Сергеевичем Станиславским я уже знаком. Владимира Ивановича Немировича-Данченко знаю только по литературе, по его трудам, да по тому, как изображают его актеры.

А изображают его все. Существуют даже штампы его показа. Например, разглаживание бороды. Без этого поглаживания не обходится ни один копиист.

Его показывали всегда, к этому привыкли, это стало непременным атрибутом жизни театра. Как только речь заходила о Немировиче, сейчас же машинально переходили на его интонации. Даже в государственном учреждении, на одном весьма ответственном докладе известный деятель театра, дойдя до слов: «А Владимир Иванович сказал…» — то, что сказал Владимир Иванович, произнес голосом и интонацией Немировича и разгладил воображаемую бороду тыльной стороной руки.

Так что я, не будучи еще знаком с Владимиром Ивановичем, не мог сказать, что я его совершенно не знал.

Я, конечно, предполагал, что мне предстоит знакомство с ним, заранее волновался и внутренне готовился. Предстоящее знакомство казалось мне необычайно важным, может быть даже поворотным в моей жизни. Я представлял себе нашу встречу торжественной и полной значения. Несмотря на имитации, к Владимиру Ивановичу все относились с огромным уважением и пиететом.

И когда однажды у меня дома раздался звонок и я в трусах побежал к телефону, то, услышав голос секретаря Владимира Ивановича, Ольги Сергеевны Бокшанской, так растерялся от своего далеко не торжественного вида, что лихорадочно схватился за эти злосчастные трусы, словно она могла меня видеть, и старался предать себе более приличный вид, точно мне предстояло сию же минуту бежать к Немировичу.

— Борис Яковлевич? — спросила Ольга Сергеевна.

— Кто это? — спросил я, хотя уже знал кто.— Секретарь Владимира Ивановича,—— шепотом крикнул я жене, зажав трубку.

— Как вам известно,— продолжала Бокшанская,— Владимир Иванович вернулся из Италии. Он хочет с вами и вашими коллегами познакомиться. Но сейчас речь идет именно о вас.

— Приехал Немирович,— снова зажав трубку и сделав страшные глаза, прокомментировал я жене, которая, заразившись моим волнением, не отходила от телефона.— Да-дач Ольга Сергеевна, я вас слушаю.— Невольно я старался говорить изысканно, употребляя лексику и интонации «художественников».

— Так вот, Владимир Иванович хочет с вами познакомиться. Одну минутку,— воцарилась пауза и затем