Это мой мир - Борис Яковлевич Петкер

Ноги у меня задрожали.

— Что-нибудь неприятное? — спросила с тоской жена, взглянув на мои ноги.

— Сам Немирович,— прошептал я страдальчески.

— Борис Яковлевич,— зарокотал знакомый по имитациям голос.

— Да, Владимир Иванович.

— Что ж, очень приятно. Хотел бы вас увидеть и познакомиться с вами. Вы могли бы зайти ко мне?

— Всенепременно! — ответил я и сам покраснел от жтого подхалимского, подобострастного, угоднического слова, которое выскочило из меня совершенно неожиданно.

— Сегодня, я думаю, в час. Или... одну минуту, я посоветуюсь с Ольгой Сергеевной.

Голос его замолк. Где-то на другом конце провода шло совещание.

— Нет, не в час, а так в половине второго я буду вас ждать.

— Слушаюсь,— поклонился я и едва не шаркнули голой ногой.

— Вы знаете, где мой кабинет? — спросил мой собеседник, и я почувствовал, что он разглаживает бороду.

— Вы не трудитесь, я найду.

— Он в бельэтаже. С правой стороны, в конце.

— Спасибо,— сказал я, осчастливленный и гордый. Я хотел было уже повесить трубку, но в ней снова раздался его голос:

— Только у меня к вам просьба. Когда подойдете к моему кабинету, смотрите от волнения…— и далее последовали слова, которых никак нельзя было ожидать из уст Владимира Ивановича.

Я остолбенел!

— Вы меня слышите?— продолжал тот же голос. Затем трубка была повешена.

Наверно, у меня был такой вид, что жена побледнела.

— Ничего не понимаю,— пробормотал я.

— Что такое?

И не успел я передать ей ошеломляющие подробности, как снова раздался звонок телефона.

— Бяклич? — услышал я голос Анатолия Кторова и его шутливое сокращение моего имени и отчества.— Вы не получили сейчас приглашение от Немировича-Данченко? — Я все еще остолбенело молчал, но уже о чем-то начинал догадываться.— Вас не предупредили,— продолжал Кторов,— чтобы, когда вы будете подходить к кабинету, воздержаться от некоторого действия?

— Черт возьми, вы меня разыграли!

— А вы что, поверили, что он вас так добивается? Очень вы ему нужны!

Я хохотал, мы оба хохотали, а в трубке прослушивался еще и женский хохот: это Вера Николаевна Попова, исполнившая роль Ольги Сергеевны Бокшанской, тоже заливалась от души. Только жена моя, которая ничего еще не успела узнать, смотрела на меня с бесконечным недоумением и тоской.

Как ловко меня провели! Но я утешался тем, что не я первый, не я последний. И сам научился потом отлично разыгрывать не только новичков, но даже и умудренных этим «опытом» людей.

Однажды я рассказал об этом эпизоде самому Владимиру Ивановичу, когда я уже мог себе позволить говорить с ним на подобные темы. И он признался, что давно подозревает неладное.

— При разговорах по телефону я часто попадаю в подобные мистификации. Когда я сам звоню по телефону, мне как бы не верят,— признался он, и рассказал, что либреттист В. Стенич обругал его по телефону, когда Владимир Иванович позвонил ему, чтобы расспросить о новом либретто «Пиковой дамы». Он хотел ставить ее в своем Музыкальном театре. Постановку Мейерхольда по этому либретто Владимир Иванович видел в Михайловском театре, и оно заинтересовало его.

— Это опять мистификация. Позвоните мне в гостиницу «Европейская», в номер…

Такие розыгрыши бывали с ним часто. Он не сердился, но как бы недоумевал и удивлялся им.

Позже, вскоре после розыгрыша, о котором я рассказал вначале, я попросил Ольгу Сергеевну Бокшанскую устроить мне свидание с Владимиром Ивановичем. Она обещала мне позвонить.

Когда в телефоне раздался мужской голос:

— Говорит Немирович-Данченко…

Я было протянул: «Ну да…»

— Возьмите шнур и прижмите ближе к трубке,— сказал голос, в котором я не мог не признать подлинности.

Извинившись, я начал с ним разговор.

...Перед премьерой «Любови Яровой» утром Немирович-Данченко вызвал нас для того, чтобы сделать последние напутствия. Он был в очень хорошем настроении.

Видя его хорошее настроение, один товарищ вдруг сообщил Владимиру Ивановичу, что я очень удачно его изображаю.

— Я знаю, меня все изображают.

— Нет, все изображают по-старому, а у Бориса Яковлевича вы новый, сегодняшний.

— Это любопытно. Покажите.

— У меня не получится,— сказал я, действительно смущаясь. Но, подзадориваемый дерзким азартом и товарищами, я отважился и продемонстрировал ему — его…

На меня смотрели удивленные, как бы непонимающие глаза Немировича-Данченко, и вдруг раздалось:

— Хых… хых… Не похоже,— и ушел.

Я остался растерянный, почти уничтоженный своим неуспехом, пеняя на тех, кто так подвел меня.

— Что вы, он же гомерически хохотал,— успокаивали меня.

И, видя, что я не верю, тут же рассказали, как на одном спектакле все время раздавался заливистый смех Станиславского и редкое «хых-хых» Немировича.

После спектакля Станиславский сказал:

— Совершенно не смешно.

А Немирович ответил:

— Что вы, а я хохотал невероятно.

Помню, как я впервые попал в кабинет Владимира Ивановича. Это был период, когда я не делал в театре ничего нового и в ближайшем будущем никаких ролей для меня не предвиделось. Об этом я и хотел поговорить с ним. И вот наконец Владимир Иванович назначил мне через ту же Бокшанскую день и час приема.

Я шел к нему, настроенный решительно. И в большом волнении. Владимир Иванович встретил меня в конторе и пригласил пройти в его кабинет. Он, конечно, прекрасно понимал мое состояние и знал, что я начну а ему сейчас жаловаться, выражать огорчение и т. д. Да, я был непримирим. Но… Он повел себя со мной так обескураживающе, что от моих намерений не осталось и следа. Сначала мне даже не понравилось, что он обращается ко мне с какими-то пустыми, ничего не значащими фразами.

— Сколько вам лет? — спросил он, открывая кабинет.

Я ответил.

— Боже, как вы еще молоды!

Мы зашли. Это был поистине деловой кабинет. Большой строгостью повеяло на меня при виде серого сукна, которым была обтянута мебель. Все очень строгое — стол, диван, кресла, и ничего лишнего. Я ждал решительного разговора. А Владимир Иванович, казалось, совершенно не замечал моего состояния.

— Раскройте, пожалуйста, окно,— попросил он меня.

Для этого нужно было забраться на стул, потом на подоконник, так как шнурок висел очень высоко. Я раздернул шторку. Следующая фраза Владимира Ивановича застала меня на подоконнике и диалог происходил в несколько необычном физическом положении.

— Сегодня выходной день,— как бы продолжал он легкую светскую