Это мой мир - Борис Яковлевич Петкер

место. Но в этих случаях у Немировича-Данченко был свой метод — и, на мой взгляд, в высшей степени верный — планировки работы. Составляя график репетиций при выпуске спектакля, он всегда шел как бы от обратного — намечая не день премьеры в зависимости от необходимого количества репетиций, а, наоборот, распределяя репетиции от последней перед показом к предыдущим. Например: 1-го выпуск спектакля, значит, по Немировичу,—11-го во что бы то ни стало генеральная, 10-го — репетиция в костюмах и 9-го — костюм и грим и т. д.; оставшееся время отводилось рабочим репетициям. Таким образом, сроки работы он сжимал, но времени ему всегда хватало. И надо сказать, что от намеченного плана Владимир Иванович отходил лишь в исключительных случаях.

Сейчас, когда я по-новому оцениваю, осмысливаю все это, вспоминаю встречи и беседы Владимира Ивановича, мне кажется, что сверхзадачей всей его деятельности — и режиссера и руководителя театра — было стремление внушить людям, с которыми он работал, настоящее высокое уважение к творчеству, сознание величайшей ответственности своего дела, своего призвания.

Передо мной два совершенно разных письма, и по существу, и даже внешне: одно — с «чайкой» в углу, отпечатано на машинке, другое — два маленьких, вырванных из блокнота листочка, мелко исписанных один — синим, другой — красным карандашом. Но оба они принадлежат одному человеку, и их несколько строчек говорят о нем очень много. Вот смотрю на эти строчки, перечитываю их, и снова горькие и радостные чувства, пережитые много лет назад, охватывают меня.

Первое письмо я долго и нерешительно вертел в руках, прежде чем распечатать конверт. Трудно передать трепет, который мы, вступившие недавно в МХАТ,— молодые художественники — испытывали в те годы при получении таких писем, в верхнем углу которых скромно синела «чайка». Вот что она принесла мне тогда:

«Дорогой Борис Яковлевич!

Ввиду огромной ответственности за спектакль «Любовь Яровая» я вынужден предъявить исключительную требовательность к исполнителям и поэтому предупреждаю Вас, что Вашу роль будет играть еще и другой актер. Это, однако, не означает, что Вы лишаетесь этой роли. Вл. Немирович-Данченко».

Что вообще может быть тяжелее для актера, чем страх потерять роль? Это страшный удар, и не только потому, что оскорблено твое самолюбие артиста, но и потому, что это выбивает почву из-под ног. Каждая новая роль — это прежде всего возможность роста, а когда ее нет, когда ее забирают у тебя, как у не оправдавшего доверие,— это пропасть, это красный свет семафора — «стоп»! — дальше идти нельзя. Особенно в Художественном театре, где роли не даются, как у Корша, каждую неделю. Кажется, нет актера, который бы смог легко пережить эту весть. Но что могло сравниться с тем состоянием, когда я, остолбеневший, держал в руках этот листок письма, в углу которого скромно синела «чайка», машинально перечитывал строки и Думал, думал — прощай, Художественный театр…

Это были первые годы моей работы в МХАТе — тревожные, нервные. Многому приходилось учиться заново, многое не удавалось. Не так-то просто после Корша войти равным в сплоченную, годами воспитанную на стремлениях к высокой художественности труппу. Все мои старания обратить на себя внимание, «показаться» не привели пока ни к какому положительному результату. Напротив, первая роль, сыгранная мною в театре,— роль графа из гольдониевской «Трактирщицы» — была явным провалом. И как раз в то время, когда я еще остро переживал свой неудачный «дебют», начались под руководством Владимира Ивановича репетиции спектакля «Любовь Яровая», где я должен был исполнять роль полковника Малинина. Как же я рассчитывал на эту роль, сколько надежд связал с ней! Может показаться несколько странным, но я, уже почти зрелый актер, переигравший немало ролей в своей жизни, чувствовал себя в положении выпускника училища, получившего первую роль в настоящем театре, от успеха которой зависит, и это законно для Художественного театра, будущее. И я был уверен, что мое будущее — быть или не быть в Художественном театре — зависело от успеха этой роли, И что же?..

Мечта, долгожданная мечта работать в Художественном театре! Осущестпнлась ли она? Сколько было выстрадано за те часы, когда, выйдя из дому, я бесцельно бродил по московским улицам, думал, передумывал, заранее прощался с театром. Если бы на моем пути в тот миг встретился кто-нибудь из театра, я бы поспешил перейти на другую сторону, стыдно было смотреть людям в глаза, казалось, что о моем позоре известно всем.

И вдруг, на следующий день, телефонный звонок. Говорит секретарь Владимира Ивановича — О. С. Бокшанская, умная и приятная женщина, большой друг Владимира Ивановича.

— Ждем вас сегодня на обед, Борис Яковлевич. Обязательно приходите.

— Благодарю,— а сам так взволнован, что даже трубка дрожит: значит, помнят, значит, несмотря ни на что, меня еще считают своим. Ничто не может быть дороже, чем дружеское слово, чем внимание людей в тяжелые минуты жизни. Это азбучная истина. Но по-настоящему почувствовал значение ее, когда, обласканный, ободренный, выходил вечером от Бокшанской и Калужского.

Только много позднее я узнал, что этот обед устроен по инициативе Владимира Ивановича. Это он попросил Бокшанскую пригласить меня на обед, это он позаботился, чтобы я не сидел, горюя, в своей комнате (мое состояние он, конечно, превосходно понимал), а вывел меня к людям, дал почувствовать, что я еще в коллективе, что еще не решено окончательно и что нужно работать.

Или показ Немировичу отдельных сцен из «Анны Карениной». Я репетировал адвоката. В фойе, где проходил показ,— весь синклит. Волнуюсь страшно. Кончил сцену, спустился в буфет, выпил стакан чаю, закурил папиросу, а сам все время караулю Владимира Ивановича. Мы, актеры, часто ждем похвал, одобрения, заглядываем в глаза и иногда стоим с протянутой рукой, как нищие. А здесь подаяние было необходимо.

Поднимаюсь снова наверх, затем спускаюсь вниз и — наконец-то — попадаюсь ему на глаза. Он стоит и с кем-то разговаривает. Потом, оставив своего собеседника, подзывает меня к себе. Тепло пожимает руку.

— Петкер, вы хорошо показались, очень рад за вас. Малинина будете играть вы один, а письмо мое порвите, я ошибся.

Что и говорить, наверно, я вовсе не так уж хорошо показался. Это был верный психологический ход. Как больному для выздоровления делают вливание крови, так он влил в меня бодрость, уверенность, смелость.

Но сейчас, вспоминая об этом, я думаю: многие ли наши сегодняшние режиссеры могли бы так же подойти к актеру и просто сказать: порвите мое письмо, я ошибся? Всегда ли мы умеем признаваться в своих