Измена. На бис! - Ася Вернадская

Внутри уже поселилось неприятное предчувствие.

Глава 65

Катя пришла ко мне на обед. С огромной большой белой коробкой, перевязанной бечёвкой. Я сразу узнала упаковку — эта коробка была из кондитерской на Литейном, где пекут самый вкусный «Наполеон» с хрустящими коржами и заварным кремом.

— Ты чего такая взволнованная? — спросила я, вытирая руки о кухонное полотенце. Я как раз готовила карбонару. Нарезала бекон на мелкие кусочки, и теперь пальцы были жирными, пахли копчёностью.

Она стояла в прихожей, переминаясь с ноги на ногу, и я сразу поняла: она пришла с новостями.

— Сядь, — сказала она, ставя на кухонный стол коробку с тортом.

— Кать, я и стоя себя неплохо чувствую.

— Ада, сядь, пожалуйста.

Я вздохнула, отложила полотенце и села на табурет напротив. Катя устроилась на кухонном диванчике. Я заметила, что она теребит край своего старого серого свитера — там, где маленькая дырочка на локте. Женщина не меняется, подумала я. В школе проделывала дырки в вещах точно так же.

— Я от Лёхи узнала, — начала она. — А Лёха от своего знакомого, который работает в той клинике.

— В какой?

— Ну в той, где Арсений лежит. — Катя говорила так, будто не могла понять, как я не въезжаю с первого раза. — Соберись, Ада!

Я смотрела в окно. На улице моросило, капли стекали по стеклу. Хотела было возразить, что не хочу ничего знать, но передумала.

— Ну? — сказала я.

— Он проходит терапию, — Катя говорила быстро, будто боялась, что я её перебью. — Раз в неделю с психиатром, два раза с психологом. Говорят, он там многое переосмыслил.

Я кивнула. Ничего не сказала.

— И ещё, — она замолчала, теребя свитер сильнее. — Он переводит деньги в фонд помощи детям-отказникам. Каждый месяц. Сказал, что будет перечислять всегда.

Дети-отказники. Те, от кого отказались матери. Как он. Семилетний мальчик, который ждал, что мама вернётся. Который верил, надеялся, а потом перестал.

— Ада, ты чего молчишь?

— А что я должна делать? Радоваться, что он нашёл способ загладить вину?

— Я не знаю, что ты должна делать. Я просто подумала, что ты должна знать.

— Зачем?

— Чтобы ты понимала — люди меняются.

— Не меняются, Кать. Люди не меняются. Они просто учатся притворяться лучше.

— Некоторые меняются. Я верю в это.

— Он мне постоянно пишет, — сказала я.

— И что пишет?

— Я не знаю. Просто удаляю, даже не читаю сообщения.

— Ада, — она вздохнула. — Может, зря ты их удаляешь?

— Почему это?

— Ну, потому что, может, ему правда есть что сказать. Извиниться, например.

— Нет таких слов, чтобы я могла его простить.

— Откуда ты знаешь? Ты же даже не читаешь.

Я молчала. Потому что она была права. Я боялась. Боялась, что прочитаю и пойму, что он действительно изменился. И тогда мне придётся что-то с этим делать.

— Слушай, — Катя положила руку мне на колено. — Я не говорю, что ты должна его простить. Я просто думаю, что, может, стоит дать ему шанс хотя бы сказать то, что он хочет. Не для него. Для тебя. Чтобы ты закрыла эту главу. Точно уже навсегда.

— Я подумаю, — сказала я.

Встала, подошла к плите, где только что вскипел чайник. Налила кипяток в две кружки и бросила в каждую по пакетику чая «Эрл Грей». Запах бергамота наполнил кухню.

— Давай хоть торт попробуем, — сказала я, открывая коробку и доставая два куска на тарелки.

Я взяла вилку, отломила кусочек коржа с кремом. «Наполеон» был такой же, как в детстве — хрустящий, с нежным заварным кремом, который таял на языке.

Когда тарелки опустели, Катя собрала крошки в салфетку, встала и закрыла коробку с тортом.

— Ты это… ешь. А то засохнет. А мне пора домой, скоро Лёха придет.

Она ушла, оставив меня с ворохом кружащихся в голове мыслей.

Я думала о том, что Арсений, возможно, действительно меняется. Не для меня, не ради моего прощения. Для себя. И что это, наверное, и есть то, что называется «начать новую жизнь». Не с чистого листа — так не бывает. А с попытки стать другим.

А я? Я начала новую жизнь?

Вечером мы с Колей сидели на кухне. Он готовил ужин, я резала салат. Нож скользил по доске, морковь и огурцы ложились ровными кружочками.

— Катя приходила, — сказала я.

— Здорово. Опять какие-нибудь сплетни рассказывала? — Он не обернулся, продолжал помешивать деревянной ложкой рис в кастрюле.

— Она говорила про Арсения.

Коля замер. Ложка застыла в кастрюле. Он повернул голову и с вопросом посмотрел на меня.

— И что она сказала?

— Рассказывала про его лечение. Ходит к психиатру, к психологу. И деньги переводит в фонд помощи детям-отказникам.

— Отказникам?

— Тем, от кого родители отказались.

Коля помолчал.

— Это хороший поступок.

— Ты правда так думаешь?

— Ну да, помогать детям — это всегда хорошо.

Я не ответила.

— Он мне пишет, — сказала я. — Часто. Я удаляю, даже не открываю.

Коля выключил плиту, отставил кастрюлю на холодную конфорку. Сел напротив. Взял мою руку.

— Как давно?

— С того дня. Когда студию открывали.

Он напрягся. Хотя лицо оставалось спокойным.

— Почему ты не читаешь?

— Боюсь увидеть, что там написано. А как бы ты поступил? — спросила я.

— Я не на твоём месте. Не мне судить.

— Ты не злишься? Что он пишет? Что я тебе это говорю?

— А зачем мне злиться? — Он усмехнулся, но глаза оставались серьёзными. — Он пишет — его дело. Ты удаляешь — твоё. Я здесь вообще при чём?

— Ты мой… ну, ты же со мной.

— Да, я с тобой. И я тебя люблю. — Он отпустил мою руку, провёл пальцами по своим волосам. Всегда так делал, когда нервничал. — Но это не значит, что я должен контролировать, что ты делаешь. Или запрещать тебе думать о прошлом. Это глупо.

Он не ревнует. Он правда не ревнует. Или просто не хочет показывать?

— Ладно, — Коля встал, подошёл ко