Поэт ненаступившей эры. Избранное - Николай Иванович Глазков

Царь Горох. Я одобряю твой выбор, прекрасная Африка! Патриотизм всегда вызывал у меня глубокое уважение. Возвращаю тебе наше подданство. (Подписывает приказ.)

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

Комната Саса.

Симуша. Гостей у нас будет немного: Суч, старые холостяки Сак и Сум да скоморохи. Зато закуска будет самая изысканная: помимо осетровой ушицы, запечённые в тесте морские гребешки – щедрый дар Великого мага.

Сас. Твои сведенья устарели, старые холостяки помолодели: стали молодожёнами. Сак, не будь дурак, женился на вдове прокурора Сонечке, а Сум взял себе в жёны самую богатую женщину Сказочного царства – знойную Африку. Отпразднуем нашу серебряную свадьбу по-царски. Гостей будет мало, но лучше хорошо угостить семерых, чем семьдесят человек кое-как.

Симуша. Гость номер один пожаловал.

Суч. Здравствуйте, папа и мама! Поздравляю вас не голословно, а серебровно: примите от меня – кавалера Ордена Соответствия Действительности на серебряном подносе мою первую книгу «Правдивая и печальная история Дикого князя», изданную по специальному указу царя Гороха.

Сас. Спасибо, сынок. Обрадовал. Не ожидал от тебя столь щедрого подарка. А ты что скажешь, Симуша?

Симуша. Скажу, что дорого яичко к Христову дню!

Суч. Аллегорично сказано, но мудро. А гости прибывают.

Сак (на плечах у него ящик). Моя жена Сонечка жалует вам на серебряную свадьбу из своего подвала двадцать пять бутылок самых лучших вин! Оно и понятно, ибо:

Без весёлого вина

Свадьба звона лишена!

Сас. Взгляните в окно: там верблюд щиплет травку. Моя жена знойная Африка дарит вам на серебряную свадьбу этого верблюда и благополучно доставленные им двадцать пять ящиков с фруктами.

Скоморохи

Как умельцы-скоморохи,

За морские гребешки

Мы созвучные эпохе

Почитаем вам стишки!

Сас. Дорогие гости! Усаживайтесь, пожалуйста, за общий стол и начинайте нас чествовать.

Гости усаживаются по местам.

Сум. Дважды приходилось мне вкушать морские гребешки, и оба раза под серебряный звон. Первый раз за серебряным стожком в дворцовом парке, второй раз на серебряной свадьбе моего друга Саса. Тогда меня томило смутное предчувствие, и я не почувствовал их вкуса. Давайте выпьем за серебряную свадьбу, на которой всем нам так просто и радостно!

Левин

Я, сидящий слева Левин,

Поедая осетра,

Чувствую, что юбилеен

Сам на свадьбе серебра!

Но не только ради пьянства

Подымаю свой бокал

За любовь и постоянство,

И за верность, я б сказал!

Пью живительную влагу

За примерную жену,

Не за склоку, не за драку –

За уют и тишину!

Пламенея от восторга,

Пью сладчайшее вино,

Говорю при этом: «Горько!» –

Ибо так заведено!

Сас и Симуша целуются.

Правин

Я, сидящий справа Правин,

Серебра заслышал звон –

Будет пусть мой тост заздравен

Для народов и времён!

На бесчисленных дорогах

Есть такой у счастья чин,

Что слагается из многих

Незаметных величин.

К сожалению, не часто,

Расточителям в пример,

Копит звонкое богатство

Тихий коллекционер!

Подымаю восхищённо

Кубок счастья и добра –

И пускай молодожёны

Слышат звоны серебра!

Не горчащее нисколько

Пью редчайшее вино,

Говорю при этом: «Горько!» –

Ибо так заведено!

Сас и Симуша целуются.

Занавес.

1978–1979

Фрагменты автобиографии, продиктованной Николаем Глазковым Давиду Самойлову, записанной им слово в слово зимой 1950 года и прокомментированной тридцать лет спустя

…Географические карты я разрезал на равные прямоугольники примерно такой же величины, как марки, тасовал их и потом раскладывал с таким расчётом, чтобы получилась карта. Учительница отобрала у меня их. И считала, что это ужасно….Однажды она особенно разгневалась на меня. И вместе с моими друзьями отправила меня на профотбор. ‹…›

А на профотборе мне дали листики папиросной бумаги, на которых были отпечатаны крестики, кружочки, треугольники и квадратики. Все эти штучки были расположены в хаотическом беспорядке, и моя задача заключалась в том, чтобы проколоть костяной палочкой все крестики. Я с этой задачей справился, после чего был признан вполне нормальным. ‹…›

А потом я закончил четыре класса. За этот период я не создал ничего монументального. А в пятом классе было так же неинтересно, как в четвёртом…И тогда я разочаровался. Вскоре я узнал, что Чайльд Гарольд и Печорин тоже разочаровались. Мне это очень понравилось. И я решил, что я человек незаурядный.

…Однако потерянные годы всё продолжались. И в 34-м году я написал программное четверостишье:

Прошедшее ушло и миновало,

Оно уж не вернётся никогда.

Но для меня не всё ещё пропало:

Пропали лишь минувшие года.

Кстати, в 32-м году я ехал в поезде и от нечего делать стал сочинять стихи. Когда я увидел, что они очень быстро рифмуются, то испугался и прекратил. А в 34-м году, кроме программного четверостишья, я придумал себе герб. Один из человечков на гербе обозначал меня, другой – моего друга Андрея Попова. А на треугольном щите в середине было начертано программное четверостишье. Но в 35-м году стихи неожиданно прекратились. Помешали шахматы. Неожиданно для себя я обнаружил, что я всех обыгрываю. И я решил стать чемпионом мира.

Летом 35-го года я был на озере Селигер (стихи «Из проклятого прошлого»). А остальное лето проводил в Звенигороде, в доме отдыха. ‹…› Потом я вернулся в Москву. В школе было всё так же неинтересно. И я организовал два шахматных клуба, коих был чемпионом. Один из клубов вскоре выродился. Карты и рулетка вытеснили шахматы. Я не мог играть в карты и рулетку. Меня всегда отталкивала несправедливость этих игр. Меня раздражало, что у меня может выиграть человек, который глупей меня. ‹…›

С 36-го года я решил, что я побольше поэт, чем шахматист, и стал писать стихи. Кстати, летом 36-го года я прыгнул на девять ступенек вверх и сломал себе ногу. Мне это очень не понравилось, но на человеческую глупость есть Господня премудрость, я ходил на костылях и поэтому стал самым сильным из интеллигентов.

А в 37-м я сочинил стихи, которые начинались словами: «Я – гений Николай Глазков, / И в этом вся моя отрада…»

Мои друзья и знакомые сказали мне, что стихи хорошие, но неправильные, и начали уверять меня, что я не гений. Они так упорно это доказывали, что я перестал сомневаться в своей гениальности. А