Поэт ненаступившей эры. Избранное - Николай Иванович Глазков

Я прочел Северянина и решил, что я лучше его. Ещё я полюбил математику и попойки. ‹…› В школе был выпускной вечер. Я притащил свои бутылки и демонстративно бульбулькнул живительную влагу. Предлагал её своим товарищам. Но они отказывались из-за боязни не получить диплома. Но они просчитались, ибо на другой день я, как и все, получил свидетельство об окончании десятилетки…

На этом Глазков закончил первый вечер диктовки. Через некоторое время мы продолжили своё занятие. Где-то сохранился у меня листок, где художница Гедда Шор изобразила Глазкова, диктующего свои воспоминания, и меня, сидящего за машинкой… – Д. С.

…Первыми литинститутцами, с которыми я познакомился, были замечательные поэты Наровчатов и Кульчицкий. С Наровчатовым я познакомился в Усачёвском общежитии. Нас было трое: я, Коля Кириллов и Славка Новиков. Четвёртым пришёл Наровчатов, который лежал вместе со Славкой Новиковым в госпитале. Наровчатов читал прекрасные стихи и великолепно пил водку. Водку он пил очаровательно, а стихи его были ещё лучше.

С Кульчицким я познакомился в Ленинской аудитории Политехнического музея. После этого мы всю ночь бродили по городу, читали друг другу стихи и обсуждали судьбы отечественной литературы. Стихи Кульчицкого произвели на меня сумбурно-талантливое впечатление.

Когда меня исключили из Пединститута, я пошёл к поэту Асееву и потребовал рекомендации в Литинститут. Незадолго до этого Кульчицкий познакомил меня с поэтом Кауфманом и отважным деятелем Слуцким. Слуцкий писал прекрасные стихи, но поэтом не был, что ещё раз доказывает, что непоэт может писать стихи. Я познакомил Слуцкого с учением «небывализма», к чему Слуцкий отнёсся весьма скептически. Кауфман читал стихи о мамонте и о том, как плотники о плаху притупили топоры. Эти стихи я знал раньше. ‹…›

Самым хорошим поэтом в Литинституте был я. Второе место занимал Наровчатов, третье – Кульчицкий. Далее следовали Кауфман, Слуцкий, Коган, Воронько, Израилев и Кронгауз. ‹…›

Весь Литинститут по своему классовому характеру разделялся на явления, личности, фигуры, деятелей, мастодонтов и эпигонов.

Явление было только одно – Глазков.

Наровчатов, Кульчицкий, Кауфман, Слуцкий и Коган составляли контингент личностей, Израилев был наиболее яркой фигурой, Хайкин – самым замечательным деятелем, Кронгауз – наиболее выдающимся мастодонтом. А эпигоны были все одинаковые. ‹…›

Время от времени Литинститут сотрясали диспуты. Выдающийся деятель и чуткий товарищ Хайкин написал в стенгазете статью, в которой он доказывал, что лучшие поэты Литинститута – Глазков, Кульчицкий, Наровчатов, Слуцкий и Коган – идеологически необоснованны. Глазкова и Кульчицкого Хайкин обвинил в талантливости и разгильдяйстве, а Слуцкого и Когана в поэтической немощи и ошибочности.‹…›

Ещё мы шатались по коридорам цехов, где читали тысячи стихов. Одно из них, которое я написал, было напечатано в «Комсомольской правде». К сожалению, не помню месяца и числа, но с уверенностью могу сказать, что это было в первую половину 41-го года… В поэме «По Глазковским местам» великий гуманист Глазков даёт блестящую характеристику своей литинститутской деятельности:

Тряхнуть приятно стариною,

Увидеть мир в табачном дыме

И вспомнить мир перед войною,

Когда мы были молодыми.

‹…›

А рядом мир литинститутский,

Где люди прыгали из окон

И где котировались Слуцкий,

Кульчицкий, Кауфман и Коган…

Как в предыдущий, так и в последующие периоды своей жизни я допустил много прекрасных ошибок…

«Слово», 1995

Сноски

1

Жевательный табак.

2

Исчезнувшее животное, нечто среднее между оленем и косулей.

3

Искажён. харем (гарем).

4

Настоящая фамилия поэта Давида Самойлова.

5

Меловой грунт, на который иконописцы накладывали тонкие слои красок. Иногда число этих слоёв доходило до сорока, чем достигалась яркость и красота цвета.

6

Во времена Андрея Рублёва говорили не лазурит, а голубец, но сейчас слово «голубец» имеет другое значение – поэтому я употребил слово «лазурит».