Христианское учение о спасении - Евгений Александрович Жуков

семью добродетелями. Ибо Крещение – это таинство веры; Конфирмация – надежды; Евхаристия – любви; Покаяние – справедливости; последнее Помазание – постоянства, в котором выражается крепость; таинство Сана – благоразумия; Брак – целомудрия» (Компендиум богословской истины. 6. 5; перевод Д. В. Смирнова[91]).

Там же сказано:

«Существует и другое основание количества Таинств. Ибо они установлены троекратной вины и четырехкратного наказания. Крещение – против первородного греха, Покаяние – против смертного греха, Последнее помазание – против простительного греха, таинство Сана – против неведения, Евхаристия — против злобности, Конфирмация – против бессилия, Брак — против похоти» (Компендиум богословской истины. 6. 5; перевод Д. В.Смирнова[92]).

Четвертым неоспоримым фактом является свидетельство самой Православной Церкви о заимствовании учения о семи таинствах из Римско-католической традиции. Священник Константин Пархоменко в своих работах прямо указывает, что доктрина о точном количестве таинств восходит к Тридентскому собору. Это характерный пример богословской диалектики: с одной стороны, католики обличаются как еретики, с другой – признается заимствование у них важных элементов учения.

«Всего семь Таинств. Почему семь? Этот вопрос задают православным христианам уже 500 лет. Уже пятьсот?.. Хотя, если Православная Церковь – преемница Церкви апостольского времени, то… почему всего пятьсот? Потому что учение о семи Таинствах Православной Церкви принадлежит совсем не апостольскому веку, а более позднему времени. Более того, возникло оно не на почве православия, а на почве стремящегося к полной додуманности всех богословских тем и желающего все привести к юридической точности католичества. В начале XII века указание на семь Таинств мы встречаем в обращенном к жителям Померании завещании Оттона Бамбергского (ум. в 1139). Затем у Гуго Сен-Викторского (ум. ок. 1140) и у Петра Ломбардского (ум. 1164)» (Почему Таинств всего семь?[93]).

Здесь это делается в одном предложении. И в этой же статье отец Константин отвечает на возможное недоумение, почему таинства как таковые и уже тем более их точное количество мы не находим у апостолов:

«Именно поэтому не с опаской, не в смущении и как бы извиняясь, Церковь разрабатывала и вводила в свою жизнь различные чинопоследования Таинств, а “как власть имеющая”, получившая на это небесную и неотменимую санкцию».

Превращение церковных обрядов в таинства сопровождалось масштабным богословским творчеством: создавались сами ритуалы, наделялись сакраментальным богословием, оформлялась их внешняя сторона и концептуализировалась внутренняя, мистическая реальность. По словам иерея Константина, всё это – деяния Церкви, то есть людей, получивших на такое творчество «небесную и неотменимую санкцию». Под этой санкцией, вероятно, подразумеваются слова: «Что свяжете на земле…».

Пятым фактом становится выявленное многообразие объяснений природы семеричного числа таинств. Это свидетельствует о попытке апостериорной рационализации уже сложившейся системы. Числовые символизмы и аллегории служат для оправдания количества таинств, а не являются изначальным основанием их установления.

Эти факты создают чёткую картину эволюции христианской сакраментологии от простоты апостольского понимания обрядов как знаков веры к сложной системе мистериальных каналов благодати.

Подтверждением этого «власть имеющего» творчества являются и иные объяснения того, почему таинств семь, которые приводит Мартин Хемниц:

«Потому что на книге семь печатей (Откр. 5:1); потому что архангельских труб – семь (Откр. 8:2); потому что одесную Того, Кто подобен Сыну Божию, – семь звезд; потому что светильников – семь (Откр. 1:12, 16); потому что Христос накормил народ семью хлебами (Мф. 15:34), потому что у камня – семь глаз (Зах. 3:9), потому что в скинии – семь светильников (Исх. 37:23)» (Исследование Тридентского собора[94]).

Шестым неоспоримым фактом является эклектичность аргументов в пользу семеричного числа таинств. Перед нами извлечения из различных библейских контекстов, соединённые без всякой богословской связи: от печатей Апокалипсиса до камня в книге Захарии, от светильников скинии до чудесного насыщения четырех тысяч. Любой беспристрастный исследователь увидит искусственность этого числового символизма. Любому здравомыслящему человеку бросается в глаза пестрота этого бреда лучше.

Кстати, если идти этим пророчески-созерцательно-аллегорическим путем, в стиле Лже-Дионисия, то вот еще одна хорошая аллегория, объясняющая, почему в православной и римской церкви таинств ровно семь:

«Я скажу тебе таину жены сей и зверя, носящего ее, имеющего семь голов… которые суть семь гор, на которых сидит жена» (Откр. 17:7).

Седьмым фактом становится историческая неопределённость сакраментологии в древней Церкви. Различные церковные авторы причисляли к таинствам разные обряды. Само понятие «таинство» не имело фиксированного теологического смысла.

В древней Церкви все же придавалось особое значение таинств, хотя в широком смысле «тайнами» могли называться и многие другие вещи. А вот уже в более поздний период, с 5 века и дальше, в Византии и на Западе к этому ядру из 2–3 «таинств» стали добавлять разные дополнительные обряды. Хорошо знавшие христианскую традицию протестанты все же не рискнули отказаться от признания таинствами Крещения и Евхаристии, поскольку их действительно признавали таковыми «все, всегда и везде», даже еще до того, как стал использоваться сам этот термин.

Эта плюралистичность раннехристианской сакраментологии контрастирует с жёсткой канонизацией учения о семи таинствах, произошедшей в средневековой схоластике. История свидетельствует: окостенение живой богослужебной практики в догматическую систему произошло не вследствие апостольского предания, но в результате богословского развития, опирающегося на мистериальную парадигму.

Итак, мы можем выделить как минимум семь неоспоримых, не вызывающих дискуссий фактов:

Монополия на посредничество между божеством и человеком через специально посвященный жреческий класс является фундаментальной характеристикой языческих мистерий, а не апостольского христианства с его учением о всеобщем священстве верующих.

Обрезание Авраама, согласно Павлу, было получено как печать праведности по вере после оправдания, что устанавливает богословский принцип: обряд следует за верой и подтверждает уже полученное спасение, а не производит его.

Учение о семи таинствах полностью отсутствует в Писании и раннем христианском предании, впервые получив каноническое утверждение только в XIII веке на Лионском соборе Католической церкви.

Православная Церковь сама свидетельствует о заимствовании учения о семи таинствах из католической традиции, что указывает на его позднее происхождение вне апостольского преемства.

Многообразие объяснений символизма числа «семь» в таинствах демонстрирует апостериорную рационализацию уже сложившейся схоластической системы, а не изначальное апостольское установление.

Эклектичность аргументов в пользу семеричного числа таинств, соединяющая разрозненные библейские образы без внутренней богословской связи, обнаруживает искусственность всей нумерологической конструкции.

Историческая неопределенность сакраментологии в истории Церкви, так как разные авторы причисляли к таинствам различные обряды, свидетельствует об отсутствии фиксированного апостольского учения о таинствах как каналах благодати.

Свидетельство Писания

Но вернемся к Новому Завету. В нем слово «тайна» употребляется часто, но в совершенно ином смысле.

Так, учение об искуплении и примирении человечества называется «тайной Бога» (Кол. 2:2), «тайной Христовой»