’Патафизика: Бесполезный путеводитель - Эндрю Хьюгилл

верящих в «Поминки по Финнегану». Выясняется, что женщина, о которой идёт речь, некая Герти Гердл, вполне им под стать, однако она прибегает к стратегии Молли Блум, изложенной в её внутреннем монологе: «стороны света» это «сиськи, задница, матка и влагалище», как это объяснял Джеймс Джойс в письме Фрэнку Баджену (Joyce 1975b, 285). Этими, да и другими средствами, она доводит их всех до импотенции во всех смыслах.

Тьерри Фульк также указывал на то, что Коллеж ’патафизики всегда считал Джойса патацессором. Доктор Сандомир будучи читателем Джойса, позаимствовал у него термин «Озарение» для выражения прорыва или откровения патафизики (отсюда и регулярная колонка «Озарения» в “Cahiers”), а в патафизическом календаре отмечен Блумов день108.

Флэнн О’Брайен (1911–1966)

В Брайане О’Нолане – он же Майлз на Гапалинь, автор колонки «Кружкина полянка» в “Irish Times” (с 1940 по 1966 г.) и некоронованный король Ирландии, он же Флэнн О’Брайен, автор пяти выдающихся юмористических романов – мы находим первого англоязычного автора, кто, по‑видимому, инстинктивно, ухватил суть патафизики, (очевидно) так никогда и не прочитав Жарри. Здесь налицо все черты патафизики: абсолютное презрение к установленным традициям; глумление над церковью и государством; блистательные экскурсы по выдающимся именам литературы и философии; причудливые искажения законов науки и механики; субъективная точка зрения, одновременно отрицающая авторское я; но самое главное – едкий ум и проницательный юмор. Чтобы должным образом оценить, что делает сочинения О’Брайена патафизическими, а не просто юмористическими, требуется скрупулёзное чтение с учётом познаний во французской патафизике. Масштаб нашей книги не позволяет привести здесь целиком все пять романов, поэтому мы ограничимся лишь несколькими яркими примерами, иллюстрирующими такую точку зрения.

Его первый роман «О водоплавающих» (1938) предлагал сразу три альтернативные завязки, причём вторая из них выглядела так:

В наружности мистера Джона Ферриски не было ничего примечательного, хотя на самом деле он обладал одной чрезвычайно редкой особенностью, а именно – появился на свет двадцатипятилетним и вступил в жизнь наделённый памятью, но не обременённый личным опытом, который зачастую служит человеку опорой. Зубы его были правильной формы, но пожелтевшие от курения, на двух коренных стояли пломбы, и кариес грозил левому клыку. Его скромные познания в физике не простирались далее закона Бойля и общего понятия о Параллелограмме Сил109.

Стоит сравнить такое начало с описанием внешности доктора Фаустролля, вопроизведённом в следующей главе нашей книги. Сходства, как и отличия, сразу станут очевидными.

В романе «Третий полицейский» (в 1940 г. в публикации было отказано, книга вышла только в 1967 г.) мёртвый рассказчик знакомит нас со странным местом, где он сам сталкивается с призраком убитого им человека и центральным полицейским участком, населённым полицейскими, ведущими беседы с велосипедами. Но именно в характере де Селби, изобретателя и учёного в фаустроллевском духе, чью историю мы узнаем целиком из примечаний к тексту романа, мы встречаем самое патафизическое изобретение О’Брайена. Достаточно будет привести один сильно урезанный отрывок (из главы 8, примеч. 1):

Не исключая и легковерного Крауса (см. его “De Selby’s Leben”), все комментаторы с известной сдержанностью относятся к учению де Селби относительно явлений сна и ночи. Что неудивительно, если учесть, что, по его мнению: а) тьма есть не что иное, как результат скопления «чёрного воздуха», то есть загрязнение атмосферы, вызываемое продуктами вулканических извержений, столь мелкими, что они не видны невооружённым глазом, а также «досадной» промышленной активностью, неизменно связанной с побочными продуктами, как‑то: угольная пыль и некоторые органические красители, и б) что сон есть лишь последовательность обморочных состояний от удушья, вызванного (а). […]

Как и во многих других концепциях де Селби, здесь трудно не только ухватить ход его рассуждений, но и отринуть его любопытнейшие выводы. «Вулканические извержения», каковые для удобства рассуждений мы можем сравнить с излучениями инфравизуальной субстанции типа радия, обычно имеют место «вечером», вызываются дымом и промышленным сгоранием «дня» и усугубляются в некоторых местах, каковые из‑за отсутствия лучшего термина можно назвать «тёмными местами». Вот в этом‑то вопросе терминологии именно и заключена некоторая трудность. «Тёмное место» только потому и темно, что это такое место, где «преобладает тьма», а «вечер» – время сумерек потому всего лишь, что «день» отступает из‑за сажи и вулканических процессов. Де Селби даже не делает попытки объяснить, отчего такое «тёмное место», как погреб, например, должно быть тёмным, и не определяет атмо-сферных, физических и минеральных условий, какие должны преобладать в подобном месте, буде его теория верна. «Единственная предлагаемая соломинка», по неловкому выражению Бассета, есть утверждение де Селби о том, что «чёрный воздух» чрезвычайно легко воспламеняем, будучи мгновенно поглощён малейшим пламенем, даже и электрическим свечением, изолированным в вакууме. «Здесь мы видим, – заключает Бассет, – попытку защитить теорию, которая и чирканья спички не снесёт, и окончательное доказательство того, что великий ум пришёл в упадок»110.

Де Селби величественно возрождается как idiot savant[31] в последнем романе «Архивы Долки» (1964), который, как замечает Кейт Донохью, «указывает на тщетность поисков самоидентичности, но также […] разрушает систему авторитетов, которая должна направлять индивидов. Наука, религия, светская и политическая власть, литература и искусство показаны недостаточными и временными системами в своих попытках объяснить жизнь» (Donohue 2007, xvii). Новый де Селби разрабатывает вещество (“D. M. P.”), способное экстрагировать весь кислород из герметично закрытой камеры, нарушить последовательность хода времени и изготовить отличное выдержанное виски всего за неделю. Де Селби клянётся использовать эту субстанцию, чтобы уничтожить мир во имя Бога. Один из повествователей романа, Мик Шонесси, также встречает сержанта Фоттрелла, который, подобно полисменам из «Третьего полицейского», одержим велосипедами и довольно специфической теорией:

– Ты пацаном никогда не проходил «молликулярную теорию»? – спросил он. Мик отвечал, что нет, ни в коем разе.

– Это серьёзная дефакация и абструзивная экзацербация – сурово заметил он – но я тебе растолкую, что к чему. Всё на свете состоит из крохотных молликул самого себя, они летают вокруг, нарезая круги и дуги, и сегменты, кучу других траекторий, которых там так много, что и не перечислить все, они никогда не останавливаются, всё крутятся без отдыха, то вверх рванут, то вниз, то туда, то сюда – покоя им нет. Уразумел? Молликулы?!

– Думаю, да.

– Они шустрые, словно дюжина чёртовых лепреконов, отплясывающих джигу на надгробной плите. А вот возьмём овцу. Что она есть, овца – миллионы всякой мелкой фигни, которая крутится и хитро дёргается у неё внутри. Да что она ещё, как не это? […]

– А в результате‑то и оказывается, что