Волк в ее голове - Андрей Сергеевич Терехов

Да?

Нет?

Господи!

Переваривая в голове эту кашу мыслей, я выхожу из кабинета и поднимаюсь по лестнице — поднимаюсь как можно медленнее, злясь на себя, на Диану, диагностику и весь временной коллапс.

Мелькает пролёт, поворот. В торце коридора пугает опалинами железная дверь. Я приближаюсь, дёргаю ручку, и в лицо пыхает застарелой гарью. Все в подсобке черно от копоти. Под ногами шуршит зола, из-за мутного окна в дальней стене едва просеивается солнце.

На этом печальном фоне выделяется… эм-м, Валентин?

Он смотрит разбор «Дюнкерка» верхом на оплавленном холодильнике: белая рубашка застёгнута до ворота; локоть пиджака лоснится от сажи.

Ещё в подсобке заваливается друг на друга троица дистилляторов, и пирамидизируются баночки, колбочки и кюветы, все закоптелые-полопавшиеся от пожара. Маленькие штуки непонятного назначения, большие штуки непонятного назначения — рай для человека с синдромом патологического накопительства.

Ад Вероники Игоревны.

Я глупо оглядываюсь, будто Диана спряталась за огнетушителем с облупившейся краской, и осторожно шагаю внутрь. Вверх взлетает облачко золы, под ногами опасно проминается почернелый паркет.

— Чё-то ты не похож на «Гекату», — замечаю я.

Валентин ставит на паузу видео, смотрит мимо меня подбитым глазом и громко сообщает:

— Упырь в клетке.

Я спотыкаюсь от толчка в спину, и дверь позади с грохотом-скрежетом захлопывается. Из коридора доносится приглушённое ржание Гордеек-Коваленок.

— Блеск! Очень смешно! — Я без особого толка наваливаюсь на дверь. — Поймали, типа.

Железный лист даже не прогибается под моим весом.

— Нравится, сын мой? — говорит Валентин. — Когда над тобой стебутся?

Поначалу я не понимаю, о чём речь, но через пару секунд картинка складывается: «Сушисклад», счёт, туповатая официантка.

Ну да. Не стоило так делать.

Но хотелось же?..

— В этом городе ни у кого не осталось чувства юмора?

— Ну вот, сын мой, и я «прикололся».

Мы смотрим одинаково недобро и молчим. Наверное, так же одинаково мы понимаем: не осталось ни шуток, ни дружеских подколок, и началась грызня, потрошение — когда вместо человеческих лиц скалятся поросячьи рыла.

И как же хочется, чтобы эта грызня закончилась. Чтобы хоть с одной стороны не таилась угроза, чтобы друг оставался другом. Не забавным словцом из прошлых веков, а чем-то реальным, осязаемым.

Я мысленно считаю до десяти и как можно спокойнее спрашиваю:

— Ты ничё не забыл, Валь? Типа, сам над Дианой не издевался? Я ведь просил не делать этих видосов. Просил?

Валентин прищуривается.

— Причём тут мой дед?

— Эм-м… че?

— С какого он платит за ваши свиданки?!

Шея у меня вспыхивает. Поначалу я хочу отрезать, что никаких «свиданок» не было, но потом соображаю: счёт за наши суши могли принести отцу Николаю, а не Валентину.

Отцу Николаю, который звал Диану в общину и, конечно, за всё бы заплатил.

О-ох… Мне, наверное, чаще надо включать мозги.

— Валь, ну чё мы как?.. — Я не заканчиваю и обвожу рукой обгорелое помещение. — Давай по-нормальному.

Валентин опускает взгляд и машинальным жестом приглаживает волосы.

— Скажи своим клоунам открыть, — прошу я.

Он замирает и с неким удивлением повторяет:

— «Клоунам»?

— Ну… «Миньонам» — лучше звучит?

На губах Валентина проступает жестокая улыбка, и меня пробирает озноб. Так, наверное, пробирает сапёра, который перерезает неправильный провод и лишь потом осознает ошибку.

— Валь…

— Признайся на видео.

— Да прекрати.

— Признайся, что подставил на деньги святого человека.

— Окей, а ты признайся с этими четвёрками на окнах!

Грохочет звонок, и сердце едва не выпрыгивает у меня из груди. Со стороны коридора доносится удаляющийся топот.

— Время, — с наигранной весёлостью напоминает Валентин и напевает: — Время трубить в водосточные трубы…

Дверь металлически скрипит от моего тычка, но не поддаётся.

— Откройте! ОТКРОЙТЕ!!! Откройте! ОТКРОЙТЕ! ОТКРОЙТЕ!!! Откройте! ОТКРОЙТЕ!

С минуту я ору, затем достаю телефон.

— Здесь не ловит, — холодно сообщает Валентин.

В углу экрана мерцает одна «палочка» сети, но едва я нажимаю «контакты», исчезает и она.

Блеск.

Вдох. Выдох.

Бле-е-еск.

Я судорожно оглядываюсь вокруг. Доска для сушки химпосуды, обгорелые стулья, закопчённые колбы и снова, снова — проклятая дверь!

Я дёргаю за ручку — конечно, закрыто — и в отчаянии наваливаюсь всем весом: железо стонет, поскрипывает, но не поддаётся.

Как сейф толкать.

— И вновь приветствую зрителей нашего канала, — громко начинает Валентин сзади. — Сегодня нас ждёт рубрика «признания», где…

— На канале, — не выдерживаю я, — который смотрит полторы калеки.

— Прости?

— Потому что один не умеет держать микрофон, другой снимать, а третья спрашивает по бумажкам.

Лицо Валентина напрягается, он шагает ко мне и поворачивает телефон для портретной съёмки.

— На канале, — несёт меня, — где «Православное» только в названии. Да через год про вас никто не вспомнит! Лучшее, чё вас ждёт — это работа на Летяжевской да походы в церковь — не от веры, а так, блин, по привычке или от безысходности… потому что иначе остаётся только тупить перед телефоном или жрать борщ. Повезёт, если вы не сопьётесь до тридцатника… хотя нет, скорее, раньше вы вышибете себе мозги, потому что другой дороги из этого города нет. Нет!

Я с шумом захлопываю рот. Меня трясёт, сердце долбит в рёбра, как в барабан.

— В прямом эфире перед нами выступил… — Голос Валентина истончается, но он берет себя в руки и продолжает увереннее: — Перед нами в последний раз выступала закатившаяся звезда гимназии в физико-химических науках… Она даже не догадывается, — Валентин подходит ещё ближе, — что сети может не быть, а wi-fi будет. Попрощаемся с этим дурачком в ПРЯМОМ эфире: прощайте, Артур Александрович, про…

Пол с треском проваливается под Валентином, вверх взлетают сажа, щепки, пыль. Лицо его искажается от испуга, он дёргает застрявшей ногой, но межэтажное перекрытие проседает ещё больше и утягивает за собой.

Инстинктивно я протягиваю руку.

— Уйди! — отталкивает её Валентин. Он так сучит конечностями, что роняет в дыру и айфон, и мелочь из карманов. Мне становится смешно, я с силой хватаю Валентина за грудки, тяну на себя. Серебряный крестик выбивается из-под его рубашки и больно ударяет по моей скуле.

— Да не дёргайся! — Я ржу и тащу, тащу Валентина — как пробку из бутылки.

Вот пробка понемногу выковыривается из пролома, вот встаёт на карачки и переползает к обгорелому холодильнику.

Глаза у Валентина круглые, с монету. На меня он не смотрит — только на свои рваные джинсы, от которых тянется багровая россыпь.

Когда смех во мне выдыхается, я отряхиваю руки и приближаюсь к провалу в полу.

— Ау? Кто-нибудь? Позовите охранника к старой химподсобке!

Тишина.

— Спасибки, блин, за понимание!

Валентин достаёт платок с синими васильками и боязливо вытирает