Нижинский. Великий русский Гений. Книга I - Элина Гареева

Прямо на окраине их деревни установили палатку для Царя, а рядом поставили длинный стол. Поскольку Вацлав был в форме ученика Императорского Театрального Училища, видимо, Царь узнал его, поэтому ему и Броне позволили подойти близко к палатке, чтобы можно было понаблюдать за происходящим. Вокруг стола собрались Царь и его свита из генералов и других офицеров, все они изучали карту местности. Вечером у палатки играл духовой оркестр. Царь одобрительно аплодировал, и все присоединялись к аплодисментам, а Вацлав и Броня хлопали громче всех, так как узнали дирижёра из Мариинского театра. Манёвры закончились.

Из дневника Императора Николая II: «1905 год. 1-го августа. В 9.20 утра отправились на моторе кн. Орлова в Красное Село — прямо на Кавелахтские высоты. Отсюда мы наблюдали за стрельбою из 50 скорострельных орудий по особо выработанному плану. По окончании стрельбы объехал части артиллерии…».

Высшие военные чины во время смотра войск около царской палатки. Начало 1900-х годов

Элеонора до последнего надеялась, что Томаш пришлёт денег, и только к концу лета, преодолевая гордость, написала своей сестре письмо о своём бедственном положении, в которое она попала с детьми. Сестра прислала небольшую сумму, но этого как раз хватило, чтобы вернуть долги хозяину дома и купить обратные билеты на поезд в Петербург.

После возвращения в город мысли о будущем сильно беспокоили всю семью. Где взять средства к существованию, на что жить дальше?

По-видимому, к этому периоду, когда они были в отчаянном положении, относится эпизод, который Вацлав пронзительно и образно описал в своём Дневнике: «У нас не было хлеба. Мать пошла в цирк Чинизелли, чтобы заработать немного денег. Мать стыдилась такой работы, ибо она была известная артистка в России. Я понимал всё, будучи ребёнком. Я плакал в душе. Моя мать тоже плакала. Я один раз не выдержал и побежал к Бурману, моему другу, его звали Анатолий, он теперь женат на Клементович. Я побежал к его отцу и рассказал, что моя мать страдает от денег. Тогда его отец (пианист) сказал мне, чтобы я пошёл к управляющему императорских театров в Петрограде. Я побежал. Мне было всего 14–15 лет. Управляющего звали Дмитрием Александровичем Крупенским. Директор был Теляковский. Государь был Николай Второй. Я любил театр. Я пошёл в контору. Когда вошёл, испугался, ибо увидел сухие смеющиеся лица. Я вошёл в комнату, где сидел Крупенский. Он носил чёрную бороду. Я его испугался, ибо я боялся бороду. Я дрожал, как осиновый лист. Я не хотел ему ничего говорить. Я молчал. Крупенский и другие чиновники стали смеяться. Я задрожал ещё больше. Я дрожал, а все смеялись. Крупенский меня спросил, что я хочу, тогда я ему сказал, что мне надо 500 рублей для уплаты долгов моей матери. Я узнал эту цифру случайно. Я не думал, что говорю. Я дрожал. Я встал. Я почувствовал лица скучные. Я ушёл. Я бежал скоро, задыхаясь. Крупенский и чёрная борода гнались за мною. Я бежал. Я кричал про себя: „Я больше не буду, я больше не буду“. Я плакал в душе, но слезы не выходили. Я знал, что если я приду к моей матери, то она меня поймёт, а поэтому побежал к ней и рассказал ей обо всём. Я не умел врать. Когда я начинал врать, я дрожал, как осиновый лист. Я был листом Божьим».

В итоге Нижинские решили отнести в ломбард свои личные вещи. Броня предложила заложить мандолину Вацлава. Несмотря на то, что Вацлав очень дорожил своей мандолиной и очень любил играть на ней, он безропотно тут же отдал инструмент матери. Мандолина была украшена бабочкой, инкрустированной черепаховым панцирем и перламутром. На грифе был выжжен знак итальянского производителя. У неё был красивый футляр, обшитый малиновым бархатом. Вацлав долго копил 25 рублей, чтобы купить её. В ломбарде за неё дали 15 рублей. Ещё заложили серию книг в красивых красных переплетах с золотым декором: «Дэвид Копперфильд» Диккенса, «Дон Кихот» Сервантеса, «Двадцать тысяч лье под водой» Жюля Верна, сказки Андерсена, рассказы Немировича-Данченко и другие. За книги дали 5 рублей. Общая сумма в 20 рублей была настоящим богатством.

Старинная итальянская мандолина, похожая на ту, которая была у Вацлава Нижинского

Настало время возвращаться в Училище. В первые же выходные Вацлав принёс столько домашних заданий, что даже пожаловался: «Они задали нам так много уроков, что невозможно успеть сделать всё». Больше всего он переживал из-за необходимости писать сочинение: «Как я провел лето». «Что я могу написать? Как мы сидели без денег и гадали, что с нами будет?».

Броня предложила помочь Вацлаву, пока тот будет готовиться к урокам истории, географии и французского. Она вспомнила, как Вацлав рассказывал ей, как ходил на рыбалку. «Ранним утром, на рассвете, я шёл по дороге к озеру с удочкой на плече, между полями созревающей ржи. Пока я шёл, я погрузился в мысли о будущем и забыл обо всём. Лёгкий туман окутывал землю, мне казалось, что я иду в облаке. Внезапно всё озарилось солнцем. Поднялся лёгкий ветер, и всё поле с высокой рожью начало раскачиваться и колыхаться. Колосья гнулись под ветром, словно бежали впереди меня. Они набегали как волны на широкой водной глади. Вдруг я опомнился и быстро зашагал к озеру». Вот такое сочинение, основанное на рассказе брата, и написала Броня. Вацлав был очень доволен и переписал всё в тетрадь своим красивым изящным почерком. Он получил высший балл от своего учителя русского языка за это сочинение. Больше у Вацлава не возникло таких трудностей, и он весь год получал хорошие оценки за учёбу.

Интересно, что ни один биограф Нижинского не упустил этот эпизод и все они, как один, написали, что в годы учёбы уроки за него делала сестра, так как сам он был неспособный. При этом никто не заметил, как Вацлав, который якобы «был косноязычный и не мог связать двух слов», поэтично и тонко описал сестре красоту природы и свои чувства по дороге на озеро. Насколько он был глубоко и тонко чувствующим человеком, тогда ещё совсем мальчиком 16-ти лет.

Октябрь 1905 года — волнения в Мариинском театре и самоубийство Сергея Легата

Осенью 1905 года Петербург был охвачен забастовками рабочих. Бастовали многие предприятия, заводы, фабрики. Не ходили трамваи, кругом стояли патрули. В начале октября начались волнения и в Мариинском театре. Основанием послужило возраставшее