Рыцари Эволюции - Константин Каин

* * *

Своих было не удержать никаким распорядителям.

Первым песка достиг Лук: проломился через оцепление боком, как ломятся через кусты, сгрёб Сэта так, что заныли свежие повязки, и полминуты издавал звуки, в которых слов не было вовсе.

— Я всё видел, — сумел он наконец, отстранив Сэта на вытянутые руки, как отстраняют то, что боятся выронить. — Вернее, ничего не видел, вы дрались быстрее, чем я моргаю, но я всё понял. А когда старик встал, я заревел раньше, чем он рот открыл, у него уже на лице всё было написано. Теперь стою мокрый и горжусь.

— Заметно, — сказал Сэт.

— В седьмом корпусе это носят как награду.

Юки подошла тихо, встала возле Лиссы и сказала ей что-то на самое ухо. Слов Сэт не разобрал, но свободная наследница Наоке коротко, светло рассмеялась сквозь слёзы. Токей явился последним, с сумкой, на ходу выдёргивая бинты.

— Оба стоят смирно, — распорядился он, опускаясь на колено. — Я обещал латать обоих, слово держу, а кто дёрнется, того замотаю с запасом, на вырост. — Руки его работали быстро и зло, и только по тому, как бережно эти злые руки выполняли свою задачу, было понятно всё, что человек прятал весь бой. Выбирать за кого болеть ему больше не нужно: победили оба.

Судзу подошла без спешки, когда первый вал схлынул, и остановилась перед ними обоими, держа погашенный планшет под мышкой, как держат вещь, к которой охладели.

— Я ошиблась в постановке задачи, — сообщила она тоном человека, зачитывающего протокол. — Я считала, что бой, в котором оба знают всё, решает случайность, и потому не просчитывается. Он решился не случайностью. Он решился тем, что один из вас весь бой держал что-то в запасе и так его и не достал, а вторая пошла в последний рывок, зная, что рывок могут прочесть. Ни того, ни другого в моих моделях нет. — Она перевела взгляд с Сэта на Лиссу и обратно. — Мне придётся пересматривать модели. Но я не могу сказать, что мне это неприятно.

— Судзу, — сказала Лисса, — это у тебя сейчас было поздравление?

— Это у меня сейчас была благодарность за материал, — ровно ответила Судзу, но уголок её рта дрогнул, и она отвернулась раньше, чем дрогнул второй.

Подошёл и Хидэо, жених, которого больше не существовало. Сэт подобрался, но в лице старшей ветви стояло то же, что в лице Дзёгена, только тише и проще.

— Я рад за тебя, — сказал Хидэо. — По-настоящему рад. Меня ведь тоже не спрашивали: назначили, и делай… — Он усмехнулся, живо, впервые на памяти Сэта. — Старик сегодня отпустил не одну тебя. Меня заодно. — Он повернулся к Сэту и кивнул, ровно, без тени вражды. — Береги её. Хотя кого я учу. Такую теперь не убережёшь, она сама по себе. — Он отошёл, унося своё тихое освобождение с большим достоинством, чем вся родовая спесь, какой Сэт наглотался за год.

Дзёген спускался из ложи один, и Сэт проводил его взглядом дольше, чем собирался. Старик шёл прямо, как ходил всю жизнь, но руки за спиной держал, как держат ношу, а у выхода с арены его встретили двое в цветах Наоке — по посадке плеч далеко не слуги. Он прошёл между ними, не сбавив шага, и они пристроились следом, на полшага позади, как ходят не за господином, а за тем, кого везут отвечать за проступок. Лисса смотрела туда же, и смех её погас.

— Он сказал «их гнев я выпью сам», — проговорила она вполголоса. — Дзёген держит слово. Только старшие Наоке не спрашивают по одному разу. — Она повела плечами, стряхивая холод, которого в полуденном воздухе не было, и повернулась к Сэту. — Про это — потом. Сегодня я свободна, Миккон, и свободой обязана поражению. Расскажи кому — засмеют. А это чистая правда: проиграла собой — и вся тут. — Улыбка её дрогнула, пропуская тревогу. — Теперь ты. Он последний, и с ним я тебе не помощница: не моя кровь, не моя школа, и он холоднее всех, кого я встречала. Слушай меня. Он не станет драться с твоим телом. Телом ты ему не интересен. Он пойдёт внутрь — туда, где у тебя черта, которую не перейдёшь.

— Черта. — Сэт повторил это слово, как пробуют лёд. — Он сам сказал в подвале: человек с чертой проиграет человеку без черты. Про себя я знаю, докуда дойду. Про него — нет.

— И всё же досюда ты дошёл, не переступив её, — сказала Лисса, — а он дошёл, не имея её вовсе. Значит, на вершине и выяснится, что из этого крепче. — Она сжала его запястье, там, где бился пульс. — Я буду смотреть. Не из ложи. Оттуда, откуда сама захочу, и болеть в открытую, на виду у всех кланов сразу.

* * *

Вечером арена пустела медленно, как остывает металл.

Свет над песком убавили до половины, и белое стало серым, обслуга граблями выводила на арене длинные ровные борозды, стирая следы, по которым ещё час назад можно было прочесть весь бой, а из верхних ярусов тянуло остывающим камнем и чужими ужинами из города за куполом. Сэт стоял на кромке песка и смотрел через неё на дальнюю дугу, где под навесом всё ещё был Джеймс. Судзу оказалась права во всём с первого дня: турнир — марафон, который дураки бегут спринтом, и он прибежал к последнему бою выжатым, на честных боях, каждый из которых брал по части от него, тогда как Джеймс прошёл сетку, не намочив спины: тень навеса, отказы противников, сдачи до горна. Джеймс умел ждать, как не умел никто, — он ждал на галерее над их рассветами и в подвале, не пачкая рук, а всю сетку турнира простоял, пропуская Сэта вперёд, на громил и умников, чтобы к вершине тот пришёл надломленным и уставшим. Расчёт сошёлся. К последнему бою шёл выжатый до звона со-дан без вассалов, с чертой, которую не переступит, — против человека, у которого черты нет.

В кармане лежали двое рыцарей, деревянный и мыльный, те, что не плачут и не добивают, Сэт сжал их в горсти, как сжимал во все худшие ночи. Под койкой ждала книга. Учитель дал бы перевес, какого хватит на Джеймса, но цену за перевес Сэт теперь знал наизусть. Против Лиссы устоять получилось. Против Джеймса, закрытого, как сейф, своего зрения и своей головы могло не хватить,