Чужой берег - Игорь Алмазов

Я остановился и подождал. Иногда оно упирается на изгибе и проходит само, ежели чуть переменить угол. Я переменил, подождал и попробовал повернуть.

Не пошло. В эту минуту мне очень хотелось надавить.

Оно так всегда. Когда препятствие маленькое и кажется, что вот-вот, рука сама просит прибавить, и всякий, кто держал катетер, это знает. И всякий, кто на это поддался хоть раз, помнит, что было потом.

Если надавить, катетер не пройдёт по ходу. Он прорвёт стенку сбоку и уйдёт в мясо, и это называется ложным ходом. И тогда пойдёт кровь, ход разорвётся, и через три дня там будет гниение, от которого человек умрёт вернее, чем от полного пузыря.

Я вынул катетер и взял другой, тоньше. Кипятить его было некогда, и я протёр его спиртом дважды. Тот же путь. Два вершка легко, три с натугой, и опять стена. Я подождал полминуты, слушая пальцами. И вынул.

— Не пойдёт, — сказал я.

Скородумов поднял голову.

— Совсем?

— Начисто. Там сужение, и сужение старое, и катетер через него не идёт.

— А ежели покрепче?

— А ежели покрепче, я ему проткну ход, и он у нас помрёт через три дня, а не через два.

Я сказал это резче, чем следовало. А злился я на себя, потому что первый план не сработал.

За две жизни я усвоил вещь, которая даётся тяжелее прочих. Умение делать приходит с годами. А умение остановиться, когда не выходит, приходит после того, как ты один раз не остановился и потом всю жизнь это помнишь. У меня такое было. Больше не повторялось.

— Владимир Гаврилович, зовите Антона Григорьевича.

— Что делать станем?

— Колоть будем.

Скородумов уставился на меня.

— Куда колоть?

— В пузырь.

* * *

Новицкий пришёл через пять минут и выслушал в четырёх фразах.

— Катетер не идёт?

— Не идёт, ваше благородие. Сужение старое, после дурной болезни.

— Сколько без мочи?

— Тридцать три часа.

Он поглядел на живот Ефрема, потрогал и постучал сам.

— Полон.

— Как есть.

— И вы хотите проколоть.

— Хочу, — я показал. — Вот тут, над лобком, по средней линии. Пузырь полный, он подымается высоко и прилегает к брюшной стенке, и оттого до него можно достать, не задев кишку.

Новицкий помолчал.

— Я про такое слыхал, — сказал он. — И не видал ни разу.

— А я видал, — сказал я. — И, ваше благородие, у нас выбора нет.

Готовились полчаса. Троакар был тот самый, которым я неделю назад выпускал воду из груди у шкипера с «Николая», и это меня, признаться, забавляло.

Инструмент один. Задача другая. И ошибка другая. Разница тут существенная.

При проколе груди убивает воздух. Он идёт внутрь, лёгкое спадается, человек задыхается. А при проколе пузыря воздух не страшен. Тут страшно промахнуться и попасть в кишку, потому что содержимое её выйдет в брюшную полость, и человек умрёт за трое суток, и никакой век его не спасёт, кроме моего.

Оттого и правило. Колоть, только когда пузырь полон и высоко подымается, и строго по средней линии, где кишок нет.

— Ефрем. Будет больно два раза.

— Как в тот раз, у шкипера?

Он про это слышал. На корабле все всё знают.

— Так же. Кожу проколю, ты охнешь. После пойду глубже, и вот тут будет неприятно. А как войдём, станет легче сразу.

— Дык там же полно.

— В том и дело. Как выпустим, тебе полегчает так, что ты заплачешь.

Он попробовал усмехнуться и не смог.

Место я нашёл и проверил трижды. Отступил от лобковой кости на два пальца вверх. Постучал ещё раз, чтобы убедиться, что глухота начинается ниже моей точки, а не выше. Потом прошёл пальцами по средней линии, нащупывая, чтобы не сбиться вбок.

— Владимир Гаврилович, держите ноги. Антон Григорьевич, подавайте.

Вышло то, чего я не ждал. Новицкий взял холстину с инструментом и стал рядом со мной, у самого стола.

Второй раз за восемь дней штаб-лекарь восьмого класса подавал подлекарю. Он ничего не сказал, и я ничего не сказал, потому что говорить было некогда.

— Ефрем, не дыши.

Кожу я проколол разом. Он охнул и напрягся, и Скородумов навалился ему на колени. Дальше я повёл медленно, держа троакар строго перпендикулярно и чуть склоняя вниз, к тазу, потому что пузырь лежит там.

Сопротивление шло ровное. Мышца. Потом плотнее. А потом провалилось.

Ровно так же, как неделю назад в груди. Давишь на туго натянутое, и оно поддаётся, и рука сразу это чувствует.

— Стой, — сказал я себе вслух и вынул стилет.

И из канюли ударило струёй, и струя была сильная, потому что там стояло под давлением. Скородумов подставил таз.

В эту минуту я испытал то, ради чего, я думаю, люди и идут в нашу работу. Потому что Ефрем закричал. Не от боли. Он закричал так, как кричат от облегчения, когда отпускает то, что мучило тридцать три часа, и в крике этом было такое, что Скородумов отвернулся.

— Тише, Ефрем. Лежи.

— Вашбродь… — он давился словами. — Вашбродь, оно идёт!

— Идёт. Лежи и не дёргайся.

Я пережал канюлю пальцем.

— Отчего? — не понял Новицкий. — Пусть идёт.

— Не всё разом, ваше благородие.

Правило то же, что и с грудью, только причина другая. Пузырь, растянутый до предела, держится на своём напряжении, и сосуды в стенках сдавлены. Выпусти всё разом, и стенка спадётся мгновенно, сосуды отпустит, и в опустевший пузырь пойдёт кровь.

— Выпускаем понемногу, — сказал я. — С остановками.

Так мы и работали, я думаю, четверть часа. Пускал, останавливал, ждал, пускал снова. Набралось около двух кварт.

Когда я вынул канюлю и зажал место, Ефрем лежал и дышал, и по лицу у него текло, и он этого не замечал. Живот его опал.

Я приложил ладонь и не нашёл того тугого, что было час назад.

— Ну вот.

— Вашбродь.

— Молчи и лежи.

— Вашбродь, я вам…

— После, — сказал я. — Нынче лежи.

* * *

Наверх я вылез только к вечеру.

Дело на этом не кончилось. Прокол опорожняет пузырь, а сужение остаётся, и через сутки всё начнётся снова. Значит, придётся бужировать, расширяя ход понемногу, изо дня в день. Бужей у меня нет. В казённом наборе три оловянных катетера, и самый тонкий из них толще, чем нужно.

Стало быть, буж я себе сделаю сам. Китовый ус у парусного мастера есть, обточить и обтянуть промасленным шёлком я сумею, и Скородумов сумеет лучше меня.

Дело долгое, недели на три, и небезопасное. Начну завтра. А покамест человек жив и спит, и это главное.

Евдокимова я нашёл на баке.

— Герасим Иванович,