Чужой берег - Игорь Алмазов

Вокруг неё шла краснота.

И вот эта краснота мне не понравилась больше всего. Она шла языками, а не ровным кругом, и языки эти тянулись вверх по голени.

Я потрогал. Горячо, и заметно горячее, чем кожа рядом. Нажал у края, и он дёрнулся.

— Рогов. Когда это началось?

Он молчал.

— Отвечай.

— Дык давно, — сказал он наконец. — Ещё в июле натёр.

— В июле?

— Сапог новый был, казённый. Натёр, а оно и пошло.

Я сидел на корточках и смотрел на его ногу. Три месяца.

— Отчего не приходил?

— Дык мелочь.

— Это у тебя мелочь? — я поднял голову. — Рогов, у тебя нога горит и краснота идёт вверх. Ты правила слышал?

Он опустил голову.

— Слышал.

— Там пятым пунктом стоит: ежели рана покраснела, вспухла и стала горячей, идёшь, не дожидаясь, покуда загноится. Слышал?

— Как не слыхать.

— И не пошёл.

Он молчал долго.

— Списали бы, — сказал он.

— Кто тебе сказал, что списали бы?

— Дык это всякий знает, — Рогов поглядел на меня исподлобья. — Пойдёшь к лекарю с ногой, он поглядит и скажет: негоден. И ссадят в Портсмуте, и поезжай домой. А мне сорок лет и дома никого. Мне идти некуда, вашбродь. У меня, окромя службы, ничего нет.

Он перевёл дух.

Я в самом деле мог его ссадить. Две недели назад написал заключение на Прошку и вывел его из шкиперской части одной бумагой, и это видел весь корабль.

И всякий на этом корабле теперь знает, что подлекарь Вершинин может написать бумагу, по которой человека куда-нибудь денут.

Я старался ради Прошки. А вышло вот что.

— Рогов. Я тебя не списываю.

Он поднял голову.

— Правда?

— Верное слово. Я тебя лечить буду.

* * *

Работал я час. Обмыл ему всю ногу тёплой водой с мылом до колена, потому что грязь вокруг раны хуже грязи в ране.

Вскрыл. Под тем серым дном сидел гной, и сидел карманом, и, когда я прошёл зондом, оттуда пошло. Изрядно, и с запахом, и Рогов застонал сквозь зубы.

— Терпи. Оттого и болит, что заперто.

Дальше я вычистил. Убрал ложечкой всё мёртвое, до кровоточащего дна, и вычистил как следует, потому что полумеры тут не годятся. Оставишь мёртвое, оно загниёт заново.

Промыл известковой водой. Потом заложил корпию, и заложил рыхло, не набивая, оставив выход наружу. В этом веке такое понимают немногие. Рану нельзя закрывать наглухо. Зашьёшь или залепишь, и гной пойдёт вглубь. Её надо держать открытой и давать ей течь, покуда она не очистится сама.

Закончив, я вымыл руки и сел.

— Рогов, слушай меня внимательно.

— Слушаю.

— Ты дурак. Ты три месяца ходил с этим и молчал, потому что боялся, что тебя ссадят. А знаешь, что было бы ещё через два дня?

— Не знаю.

— Краснота эта пошла бы выше колена. Потом у тебя начался бы жар, и жар не спадал бы. Потом ты стал бы бредить. И на четвёртый или пятый день мы бы тебя спустили за борт. И никакой лекарь тебя бы уже не вытащил, потому что заражение крови ни в моей власти, ни в чьей.

Рогов сидел и глядел на свою ногу.

— А теперь? — спросил он тихо.

— А теперь заживёт. Недели три-четыре, и заживёт.

— Правда?

— Заживёт, — повторил я. — Только ты будешь ходить ко мне всякий день, и я буду тебя перевязывать, и в первые дни это будет больно.

— Дык ладно.

— И работать станешь сидя, а на ноги не давить. Про это я скажу боцману сам, и это не списание, а предписание. Понял разницу?

— Понял, — сказал Рогов.

И вдруг спросил.

— Вашбродь, а отчего вы нынче пришли? Я ж вас не звал.

Я не сразу нашёлся с ответом.

— Число совпало, — сказал я наконец.

— Какое число?

— Долго объяснять.

Он подумал и кивнул, как кивают, когда не поняли и лезть не хотят.

Отпустив его, я сидел один и складывал. Разобрать надо было спокойно.

Этот человек должен был умереть семнадцатого сентября. К семнадцатому у него уже был жар, краснота шла вверх, и он лежал. А всерьёз всё пошло за неделю до того, в самом начале сентября, где-то на переходе от Копенгагена.

А нынче двадцать пятое, и он ходит, и краснота у него только-только пошла языками, и жара почти нет. У него всё случилось на восемь дней позже. Отчего?

Я стал перебирать и записывать на лист.

Вода. С двадцать третьего августа мы кладём в бочки уголь, и с тех пор она не цвела ни разу.

Кружки. С сентября у всякой артели своя, и поносов за весь переход было четыре случая вместо тридцати.

Сухо. С девятого сентября в трюме и на жилой палубе жгут жаровни, и с бимсов не капает.

Портсмут. Двенадцать дней свежего мяса, зелени и белого хлеба, за которые всякий на корабле поправился.

Известь и мытьё.

Я поглядел на список и понял, что ни одного из этих пунктов не делал ради Рогова. Про его ногу я не знал, а про него самого забыл через неделю после смотра. Я возился с водой, потому что боялся поноса. С кружками, потому что вычитал про заразу. С жаровнями, потому что боялся сырости.

И всё это вместе дало ему восемь лишних дней, за которые я успел вспомнить и найти.

Мне бы гордиться, а мне было скверно. Оттого, что я едва не проиграл, и проиграл бы по забывчивости, а вовсе не по неумению. Я записал человека в тетрадь и не вернулся к нему три месяца.

И ежели бы не число на листе бумаги, я бы и нынче не пошёл. Я взял вторую тетрадь и открыл её на первой странице, где стоит одно слово.

«Ноль».

И вписал под ним, ниже, второй строкой.

«Рогов Ф., матрос 2 ст. Язва голени, начало нагноения. 25 сентября. Вскрыто, вычищено. Перевязка ежедневно».

А после подумал и приписал сбоку, помельче.

«Проверять старые записи всякую неделю. Иначе будет поздно».

* * *

На палубу я вышел в двенадцатом часу. Ночь стояла тихая.

Открытый океан ночью выглядит не так, как я думал. Я ожидал черноты, а небо оказалось полно звёзд, каких я в прошлой жизни не видел никогда, потому что над городами моего времени стоит зарево. Тут их было столько, что они лежали слоями.

И вода светилась. За кормой, где расходился след, шло бледное зеленоватое свечение, и волна, перекатываясь, вспыхивала.

— Море горит, — сказал кто-то на баке.

Я стоял у борта