Право грезить. Очерки по эстетике - Гастон Башляр

и стереотипам в литературе ради „оригинальности“, на деле парализует вдохновение писателя и в итоге убивает литературу. Когда Полан выдвигает это обвинение, им движет вера в возможности языка и воображения – вера, которую Башляр с ним полностью разделяет.

*** Говоря об „импульсе выражения“, Башляр подхватывает бергсоновскую идею „жизненного порыва“, имея при этом в виду, как и Э. Минковски, внезапный порыв души, выражающей себя в слове: это свидетельствует о сложности его отношения к Бергсону, которое отнюдь не сводится к систематическому несогласию. Размышляя о сущности выражения, он заимствует у Минковски концепцию „всплеска“, которую не следует путать с эмоциональным „откликом“, вызванным ассоциацией с образами из прошлого. С помощью всплеска образ вызывает мощный подъем в нашей душе. Выражение позволяет вырваться наружу тому, что долго накапливалось внутри нас. Когда Башляр исследует креативность письменной речи, это помогает ему проникнуть в самую суть языка и показать, что образ – не „затухающая перцепция“, а „проясняющийся смысл“, как скажет позднее Жан Рикер, комментируя Башляра (Ricœur P. Du texte à l’action. Paris: Seuil, 1986. P. 219). См.: в La terre et les rêveries de la volonté. Op. cit. P. 13: „У литературной выразительности своя, независимая, жизнь, и литературное воображение – отнюдь не воображение второго плана, послушно следующее за визуальными образами, которые улавливает наше чувственное восприятие“; а также Поэтика пространства. Указ. соч.: „Образ, который дарит нам прочтение поэмы, становится воиcтину нашим. Он пускает корни в нашей душе. Мы получили его готовым, но у нас ощущение, что мы могли создать его сами, что мы должны были создать его сами. Он становится новой сущностью в нашем языке, он выражает нас внутри нас, творя то, что выражает, другими словами, становится разновидностью будущего выражения и разновидностью будущего нашей сущности. Здесь выражение создает сущность“.

**** У Башляра нет политической философии как таковой; если он развивает соответствующие идеи, то только опосредованно. Когда он говорит о граде (polis), то сопровождает это упоминание эпитетом, который четко очерчивает его границы: „град науки“ (L’engagement rationaliste. Op. cit. P. 152), „град математики“ (Le rationalisme appliqué. Op. cit. P. 77), „град физики“ (Le rationalisme appliqué. Op. cit. P. 79), „град литературы“, „град эстетики“ (Lautréamont. Op. cit. P. 116).

***** Этот перенос понятий „индукция“ и „электрический контур“ из области физики в область литературной критики возвращает нас к спору о том, существует ли непроницаемая преграда между поэтикой Башляра и его эпистемологией. Аналогия с электромагнитной индукцией в этом эссе напоминает размышления философа о психическом индукторе, излагаемые в „Грезе и радио“. В контексте эстетики сюрреализма, а еще потому что образы с наибольшим потенциалом сочетают в себе противоположные силы – сближение двух противоречивых идей или образов создает в нашем восприятии силовую линию и создает необходимость появления новой идеи или нового образа.

****** Как известно, Башляр-эпистемолог неизменно подвергает критике стереотипы и готовые образы, поскольку клише, если ему дать закрепиться, начнет притворяться идеей. Поэтому когда он реабилитирует клише, которое „можно психологически вывернуть наизнанку“, говорит, что это „заржавленный ключ, который открывает дверь в волшебную страну“ (Наст. изд. С. 229), такие высказывания могут удивить. Но дело в том, что Башляр, утверждая, что поэзия должна отмежеваться от „литературы прошлого“ и от ее навязанных метафор, не приемлет такой концепции литературного воображения, для которой единственный критерий искусства – это новизна. Стремление к оригинальности ради оригинальности ему чуждо. Для него вечное выше оригинального.

Предисловие к книге Жака Бросса „Порядок вещей“

* Этот текст – предисловие к книге Жака Бросса (1922–2008) „Порядок вещей“, которая вышла в 1958 году и получила благожелательный отзыв Леви-Стросса. Жак Бросс – философ, историк христианства, натуралист-любитель и мистик. Он интересуется эзотеризмом и гнозисом, сближается с масонами-мартинистами. Затем, прослушав курс лекций Ж. Валя, становится адептом философии экзистенциализма. В 1943 году, сумев уклониться от принудительной отправки на работу в Германию, он уезжает сначала в Швейцарию, затем в США. Бросс знакомится с А. Камю, одно время работавшим редактором в издательстве Robert Laffont, и тот публикует его книги; у него также завязывается дружба с поэтом и художником Анри Мишо. В 1956 году Бросс поселяется в департаменте Сарт и создает там природный заповедник. Один из первых экоактивистов и создателей экопоэтики, он отстаивает идею равного права на жизнь всего живого, необходимости беречь природу. На основе ботаники и мистический традиции дзен-буддизма Бросс создает собственную „Мифологию деревьев“ (он изложит свои идеи в книге, которая будет переведена и издана по всему миру). Как и Башляр, Бросс восхищается деревьями, этими существами, которые соединяют в себе, в диалектике земли и воздуха, „две противоположные бесконечности ‹…›, непроницаемую, темную подземную материю и недостижимый сияющий эфир“ (Brosse J. Mythologie des arbres, Paris: Payot & Rivages „Petite bibliothèque Payot essais“, 2001. P. 39). Оба автора высоко ценят спонтанность образа, явленного в грезе, в противовес застывшим, как в словаре, формам символизма и его омертвевшим образам. „Грезе ни к чему традиции – она еще слишком молода“, – пишет Башляр (Наст. изд. С. 237). Под влиянием эклектизма Бросса, которого в равной мере интересуют животные, растения и минералы, философ целую страницу посвящает животным. Сначала животные, затем минералы – такой „порядок вещей“ не соответствует порядку их появления на Земле. Башляр не соблюдает классическую хронологию естественной истории, он повинуется логике материального воображения: грезить можно о чем хочешь, и в любой последовательности. Набор „вещей“ философа показывает, что, если те или иные предметы особенно близки и приятны нам, они становятся не просто аксессуарами, а частью нашей повседневности, нашего внутреннего мира. Но его подход не вполне совпадает с позицией Бросса, для которого видение важнее грезы и который, следовательно, препятствует тому, чтобы время успело отразиться в образах, добавив в них нашу собственную субъективность. Башляр в глубине души не верит в мистику, поэтому в его рассуждения вкрадывается легкая ирония, добавляется дуновение дьявольского ветра – упоминая запретный плод Эдемского сада, он вместо яблока представляет себе куда более соблазнительный персик (Наст. изд. С. 238).

** Чтобы рассмотреть поэтическую инновацию во всём объеме ее возможностей, Башляр берется за словарь оккультизма: ключ к сновидениям, ониромантия, нумерология, лапидарий, бестиарий. Это хранилище ночных образов, отображающих светотень сознания, свидетельствует о бессознательной валоризации, при которой числа служат не столько для подсчетов, сколько для сублимирования тех или иных импульсов. На грани эзотеризма ониромантия превращает сновидение в оккультную тайну, из которой поэтика способна извлечь всю содержащуюся в ней сюрреальность. В „Грезах о воздухе“ Башляр упоминает о связи