Величие Екатерины. Новороссия, Крым, разделы Польши - Валерий Евгеньевич Шамбаров

следовало доставить в Казань, в следственную комиссию, но Панин велел везти его к себе в Симбирск. Суворов должен был выполнить приказ. Панин не отказал себе в удовольствии избить скованного узника, драть бороду. Но в качестве персонального «трофея» Пугачева ему не отдали. В Симбирск тут же примчался из Казани председатель следственной комиссии Павел Потемкин. А Екатерина созвала Государственный совет, назначив «генеральное следствие». Возглавить его поручила генерал-губернатору Москвы Волконскому и начальнику Тайной экспедиции Шешковскому. Пугачева с главными сообщниками затребовали в Первопрестольную.

На допросах, конечно же, пытались вызнать и о связях с иностранными державами. Версия лежала на поверхности, даже Фридрих писал Екатерине, что восстание — наверняка «шутка» французов. Расследовали и другие загадки. Например, при последнем разгроме Пугачева среди трофеев нашли подлинное полковое знамя голштинской гвардии Петра III. При расформировании голштинцев его сдали в арсенал Ораниенбаума. Кто мог выкрасть оттуда знамя и доставить самозванцу? Уж конечно, не разбойники-каторжники и не башкиры.

Но Пугачев прикинулся, что значения знамени он вообще не понимает. Дескать, нашли в чьих-то вещах после одного из боев. Связи с иностранцами отрицал. А пытки не применялись. Доказательств таких связей не нашли. Или… все же нашли? Вполне вероятно, что факты открылись, но императрица сознательно похоронила их. Потому что во Франции умер русофоб Людовик XV, на престол взошел Людовик XVI. Разогнал правительство отца, стал менять его политику — в том числе и налаживать отношения с Россией. В ноябре он пригласил Барятинского, официально передал поздравления по случаю поимки вора и злодея Пугачева, которого совсем недавно «Газетт де Франс» величала «императором Петром III».

Екатерина была практичным человеком. Стоило ли ломать наметившуюся полезную тенденцию международным скандалом? Дело-то становилось уже прошлым. Вот и закрыть его. В Париже на Барятинского вышел некий Ламот — один из французов, якобы встречавшихся с Пугачевым в Саратове в 1772 г. Предложил продать «момориал», посланный оттуда д’Эгильону. Царица отвергла, не глядя объявила послание фальшивкой. Обратился к Барятинскому и де Роган, отозванный новым королем из Вены. Путанно и не слишком правдоподобно оправдывал сосланного в Сибирь полковника Анжели, приезжавшего к нему за деньгами и инструкциями. Просил помиловать. Что ж, Екатерина помиловала. Косвенным доказательством, что участие французов было известно, но преднамеренно затерто, может послужить запись графа Дмитриева-Мамонова, занявшегося историей «пугачевщины» в 1811 г. — до московского пожара, уничтожившего массу архивных документов. Он отмечал: «Было бы долго перечислять все собранное мною о возмущении Пугачева. Скажу только. Толпы разбойников были руководимы французскими и венгерскими офицерами. Французы имели увольнительные свидетельства и паспорты от Шуазеля» (министр иностранных дел Людовика XV).

Да, восстание отходило в прошлое. Усмирять Башкирию Панин послал Суворова — но тот получал и инструкции Потемкина. Вступил в переговоры с родовой знатью, старейшинами. Они видели — с «Петром Федоровичем» кончено, и делали здравый выбор. Замирялись, а многие переходили на сторону правительства, помогали подавлять самых упрямых (и их собственностью поживиться).

А Екатерина назначила в декабре суд над Пугачевым и его сообщниками. Для этого в Москву прикатил и Петр Панин. Но императрица от участия демонстративно отстранилась, осталась в Петербурге. Хотя переписка показывает, что она и Потемкин постоянно удерживали процесс под контролем, регулировали через своих верных сторонников — выдвинув руководить заседаниями генерал-прокурора Сената Вяземского и генерал-губернатора Волконского. Некоторых предводителей судили в других городах, где работали следственные комиссии, в Оренбурге казнили 4, в Казани 38 человек.

Панины настаивали на крутых карах и в Москве. Из доставленных сюда 85 подсудимых требовали четвертовать как минимум 30–50. Устрашить так устрашить! Екатерина же старалась умерить наказания. И не только из гуманности. Психологию русских людей она прекрасно изучила. Это на Западе казни считались популярным зрелищем, в России же производили тяжелое впечатление. Вызывали жалость даже к отъявленным преступникам. Одно дело, когда Панин свирепствовал в деревнях. Или покарать злодеев в сожженной Казани. Но устроить бойню в Москве — значило подрывать авторитет государыни, навесить ей репутацию «кровавой».

Волконский и Вяземский исполняли наставления императрицы, что вызвало нешуточные склоки в суде. Петр Панин с пеной у рта обвинял их в легкомыслии, мягкотелости, чуть ли не в измене. Но государыня с Потемкиным все-таки продавили свою точку зрения. К четвертованию приговорили лишь Пугачева и его помощника Перфильева. К менее мучительной смерти еще четверых. Остальным кнут или плети с последующей каторгой или ссылкой. 9 подсудимых, сдавшихся добровольно, освободили от наказания как «раскаявшихся», 16 признали невиновными.

Самозванец, кстати, проявил себя совсем не героем. Еще в Симбирске его выпороли плетьми, и он из страха повторения оговорил немало людей. А Вольтеру государыня назвала его «подлым трусом»: «Он оказался в заключении столь робким и малодушным, что при объявлении ему приговора должно было взять некоторые меры предосторожности, из опасения, чтобы он в ту же минуту от страха не умер» [78]. Казнь совершилась 10 января 1775 г. на Болотной площади. Палач получил тайный приказ императрицы и сразу отрубил Пугачеву с Перфильевым головы, а руки и ноги уже у мертвых. Троих вздернули. Одного увезли казнить в Уфу, которую он осаждал.

Победу над турками и Пугачевым Екатерина и Потемкин отметили особым образом. Где-то в конце 1774 или в самом начале 1775 г. они тайно обвенчались в Самсониевской церкви на Выборгской стороне [79]. Скрепили свою любовь таинством законного брака. К тому же, императрица, невзирая на возраст за сорок, была в это время непраздной от Григория Александровича. Присутствовали лишь несколько приближенных и родственников, сохранивших об этом память в семейных преданиях. Подтверждает и сохранившаяся переписка: Екатерина и Потемкин начали называть друг друга «мужем» и «женой», «дорогими супругами», соединенными «святейшими узами» [2, с. 385].

А через две недели после казни Пугачева, 25 января, императрица прибыла в Москву. Иностранцы отмечали, что горожане встретили ее очень холодно. Зато за каретой наследника Павла бежали восторженные толпы. Сказалась усиленная агитация Петра Панина, его старания превратить Москву в центр фронды. Но Екатерина об этом знала. Именно за тем и приехала, отвоевывать Первопрестольную у оппозиции. Утверждать собственный авторитет, заново склонить к себе любовь жителей.

Прибыла — и стала высшей инстанцией в Москве. А Петру Панину после суда здесь вроде бы нечего стало делать, ему же надо было ехать в собственную ставку в Симбирске. Но Екатерина подготовила Манифест о прощении бунта. Повелела предать его забвению. Для этого даже река Яик переименовывалась в Урал, Яицкое казачье войско — в Уральское, Яицкий городок — в Уральск. Всем бывшим повстанцам государыня даровала прощение, как и разбежавшимся крестьянам, — если вернутся в течение 2 лет. 17 марта императрица огласила Манифест в Сенате, и, как вспоминали, «многие были тронуты до