Мстислав Дерзкий. Часть 4 - Тимур Машуков

и манерах. Я просто ел. Быстро, почти жадно, отламывая куски свежайшего хлеба и макая их в бульон, отправляя в рот крупные, неразрезанные куски мяса, заедая все это хрустящим огурцом. Это была не еда. Скорее, таинство. Каждый кусок, каждый глоток воспринимался как целебный бальзам для моего изголодавшегося тела и измотанной души. Сытная, тяжелая пища наполняла желудок, от него по всему телу расходились волны благодатного тепла, смывающие остатки нервной дрожи.

Я чувствовал, как настроение мое начинает меняться. Угрюмая, изможденная маска на моем лице постепенно разглаживалась. Напряжение в плечах и челюстях ослабевало. Где-то на полпути между рулькой и яблочным пирогом я поймал себя на том, что на моем лице появилась довольная, почти блаженная улыбка. А когда принялся за пирог, с наслаждением ощущая во рту тающее сладкое тесто и кисловатые яблоки, я почувствовал, как из моих глаз наконец-то уходит та самая, клокотавшая во мне все эти дни жажда убийства.

Сытый император — добрый император. Проверено и доказано. В этот момент я был готов простить всем все — и интриги аристократов, и тупость чиновников, и даже существование самого Владыки Нави. Почти.

Я доел, откинулся на табуретке и с наслаждением выдохнул, глядя на опустевшие тарелки. Мир снова обрел краски. Жизнь казалась не такой уж и невыносимой.

Я встал, благосклонно кивнул главному повару, который все еще стоял в ступоре, окруженный своей замершей командой.

— Благодарю вас, — сказал я, вложив в это короткое слово всю свою искренность и довольство. — Вы спасли мне… ну, многое.

Эти два слова — «благодарю вас», — произнесенные Императором и обращенные к простому повару, повергли присутствующих в еще больший шок, чем мое появление. Они молча кланялись, не в силах вымолвить и слова.

Я взял со стола свою корону, снова водрузил ее на голову, уже не обращая внимания на ее вес, и направился к выходу. Теперь я был готов. Готов вернуться в тот сияющий ад под названием «празднество». Сытый, счастливый и временно обезоруженный. По крайней мере, до следующего приступа голода или очередной угрозы империи. А они, как я понимал, не заставят себя долго ждать. Но именно сейчас, с полным, довольно урчащим желудком и искренней улыбкой на лице, я ощущал в себе готовность справиться с любым врагом.

Путь до своих покоев показался бесконечным, хотя на деле он занял всего пару минут ходьбы по знакомым уединенным коридорам. Шум из тронного зала — приглушенный гул голосов, торжественные аккорды музыки, частые взрывы смеха — преследовал меня, просачиваясь сквозь толстые стены, словно навязчивый комар. Каждый звук напоминал о том, что праздник в разгаре, что я должен быть там, что мое место среди этого сияющего, лицемерного муравейника. Но пока — туда было рано. Мысль о возвращении вызывала физическое отвращение, подобное тошноте.

Встречные слуги, завидев меня, шарахались в стороны, прижимаясь к стенам и замирая в низких, почтительных поклонах. Их испуганные взгляды говорили красноречивее любых слов — они видели перед собой не человека, уставшего до полусмерти, а Императора, Владыку, существо с иного уровня бытия.

Это раздражало, но поделать я с этим ничего не мог. Гвардейцы, стоявшие на постах на пересечении коридоров, напротив, провожали меня взглядами, в которых читалась не просто преданность, а нечто вроде обожания. Для них я был символом, знаменем, тем, кто вернул империи силу и порядок. Их взгляды были тяжелее взглядов слуг, ибо на них лежала ответственность.

Наконец, я добрался до своих личных апартаментов. Двое стражников у резных дубовых дверей, увидев меня, выпрямились так, что, казалось, вот-вот треснут их позвоночники. Я молча кивнул им, отворил дверь и переступил порог своего убежища.

Тишина. Благословенная, глубокая, ничем не нарушаемая тишина. Воздух здесь пах знакомо — древесиной, кожей переплетов книг, едва уловимыми нотами моей туалетной воды и просто… покоем. Я запер дверь на магический засов, и щелчок прозвучал как сладкая музыка. Здесь, за этой дверью, кончалась Империя и начинался я. Просто я.

С наслаждением, с почти животным упоением, я рухнул на широкую мягкую кровать, стоявшую в центре комнаты. Набитые лебяжьим пухом подушки приняли мою увенчанную голову, временно взяв на себя тяжесть короны. Я зажмурился, чувствуя, как каждую клетку моего тела наполняет свинцовая усталость. Сейчас, хоть и всего на пять минуточек, но можно перестать быть Мстиславом Олеговичем, по прозвищу Дерзкий. Можно просто быть. Лежать. Ни о чем не думать. Не чувствовать на себе взгляды тысяч глаз. Не улыбаться. Не нести эту проклятую, невидимую, но такую тяжелую корону ответственности.

— Привет, — раздался спокойный, чуть насмешливый голос.

Адреналин, горький и холодный, ударил в кровь, смывая всю усталость разом. Я подскочил на кровати, как пружина, и, даже не отдавая себе в том отчета, окутался мгновенно возникшими щитами. Воздух вокруг меня затрепетал, заискрился, сплетаясь в кокон из чистой силы. Огненный Волк, дремавший в глубине души, предупреждающе рыкнул, готовый вырваться наружу. Я стоял в боевой стойке, сердце колотилось где-то в горле, а взгляд метнулся к источнику звука.

В моем кресле, том самом, глубоком и удобном, что стояло у камина, оказался незнакомец. Он лениво полулежал, забросив ногу на ногу, и в его длинных, тонких пальцах покоился хрустальный бокал с моим же, тридцатилетней выдержки коньяком.

Он был молод. На вид — лет двадцать пять, не больше. Светлые, почти белесые волосы были коротко и практично стрижены. Черты лица — правильные, даже красивые, но в них не было ни мягкости, ни аристократической изнеженности. Лишь холодное, изучающее безразличие.

На плечах незнакомца был накинут простой серый, без единого украшения плащ, но на его отворотах и по рукавам виднелись вышитые причудливые, извивающиеся руны. Они не походили ни на один магический алфавит, известный мне. Они складывались в странный, гипнотизирующий узор, который словно двигался, переливаясь тусклым свинцовым светом.

Но не его внешность заинтересовала меня больше всего. То, что он излучал — вот что было главным. От него прямо-таки разило силой. Не той яростной, огненной мощью, что была у меня или у Трубецкого. Не холодной, расчетливой энергией магов. Это была сила иного порядка. Древняя. Голодная. Пустая. Сила бездны, сила абсолютного нуля, сила, что существовала до света и будет существовать после него. Она давила на сознание, заставляя инстинкты кричать об опасности. Это была сила не отсюда. Не из нашего мира.

И он, этот незнакомец, смотрел на меня с легкой, едва заметной усмешкой в уголках губ. Он явно потешался над моей реакцией, над тем, как я вскочил и ощетинился