Год акации - Павел Александрович Шушканов

коварные замыслы против отца и новых хозяев Конфедерации. Проследование продолжалось почти весь день, в течение которого он скрывался в кустарниках и за деревьями в сотне метров от нас. Когда пришла ночь, возвращаться стало опасно. Кроме того, он совершенно не знал дорогу домой. Скорее всего, все так и было. Нелепое оправдание, что отец приказал их преследовать, Младший наверняка выдумал, чтобы подтвердить свою решимость следовать за нами.

Так Младший Пруст превратился в нашу обузу, которую мы вынуждены были терпеть как минимум до того момента, пока не покажем ему дорогу домой. Где он, конечно, в первую очередь доложит Совету о нашем направлении и целях.

Сейчас он сидел в стороне от костра, кутаясь в пальто матери.

— Господин Гримм, — я указал на Младшего. — Может предложить ему поесть?

Гримм только развел руками.

— Эй, Пруст, — крикнул я, — идем к нам. Мы обедаем.

Младший поднялся с земли, но почему-то шагнул в сторону и исчез в зарослях кустарника.

— Недалеко отсюда мы видели старое строение, — сообщил Курт. — Конечно, не дом Кларков, но от дождя и прочих опасностей укрыться можно.

— Как оно выглядит? — спросил Гримм.

— Странно. Не как дома. Скорее похоже на амбар, только очень большой.

Гримм кивнул. Похоже, он знал, о чем идет речь.

— Полагаю, там можно будет укрыться на несколько дней, — продолжил Курт. — А тем временем мы разведаем, что находится на западе, не выдавая себя. Все согласны?

Учитель не успел ответить. Между мной и Сельмой выросла широкая тень и свалила под ноги целый ворох сухих веток для костра. А затем Младший опустился между нами и получил свой кусок хлеба и жареного мяса. А потом солнце покатилось к закату.

Младшем мы не доверяли по понятным причинам и старались в его присутствии ничего не обсуждать. Но он продолжал держаться нас, и все время проводил молча, стоя в стороне и прислушиваясь.

К полудню, по возвращении с разведки дороги, в лагере нас ждала странная картина. Пруст стоял у костра, раскинув руки и готовый к тяжелому и не очень стремительному прыжку. Под его глазом красовался крупный лиловый синяк. Напротив, через костер стоял Курт, потирая запястьем нос, и на его лице играла полуулыбка.

— Развлекаетесь, парни? – риторически поинтересовался Гримм.

Никто не ответил, только Сельма тихонько смеялась в воротник куртки.

— Давайте обедать, — только и сказал я.

Сельма согласно кивнула и подсела к костру, скрестив ноги. Она поджарила хлеб и овощи на всех и поделила на равные части. Последним к костру плюхнулся Младший Пруст, все еще сверкая глазами в сторону Курта.

— Без обид, Пруст, — сказал Курт, энергично жуя печеное яблоко. — Просто я быстрее тебя и удар у меня лучше. Помни это, прежде чем сказать мне что-нибудь нехорошее.

Ответом было обиженное сопение. К счастью, на этом неизвестный конфликт был замят.

— Мы выведем тебя к дороге на фермы, — сказал Гримм, — а сами пойдем дальше.

Младший промолчал. Он никуда не ушел, ни в тот день, ни позже.

***

Высокий дом в целых три этажа был выстроен из камня. Точнее, это не был камень – на мануфактурах это называют кирпичом и строят из этого свои мастерские. Редко кирпич попадал и на фермы. У Остинов целый сарай был построен из белого кирпича, а у Прустов передняя стена их большого дома. Тут же весь огромный дом был выстроен из этих ценных прямоугольных камней. Он возвышался прямо из зарослей подлеска, наползшего на когда-то широкую поляну, и весь его первый этаж утонул в зеленом кустарнике. По стенам полз плющ, а из окна второго этажа выглядывало веселое деревце. Вот такой странный дом встретил нас в самом центре нижнего леса, через два часа пути по узкой заросшей дороге. Собственно, и домом это было назвать нельзя. Странное сооружение не годилось для жилья (какая семья будет жить в таком огромном и некрасивом доме с узкими окнами), да и как сарай его невозможно было использовать. Я смотрел и не мог поверить, что целые сотни ценнейшего кирпича ушли на постройку такого нелепого и никому не нужного здания.

Его плюсом была лишь абсолютная скрытость. Здание было почти не видно с вершины холма и даже вблизи его сложно было рассмотреть за стеной леса. Выйти к нему можно было лишь случайно. С другой стороны, оно было близко к краю мира, не настолько, чтобы слышать пугающий гул, но достаточно, чтобы отпугнуть своим положением случайных гостей.

Гримм велел сильно не вытаптывать траву и не прорубать в кустарнике проход со стороны дороги. Это было разумно – издали строение производило неприятное впечатление и при отсутствии подступов к нему, вряд ли могло заинтересовать кого-либо. Мы же подошли к нему с северо-западной стороны от густого леса, сразу за которым гудело ничто. Северную стену покрывал мох, на месте окон зияли проемы с раскуроченными ставнями и разбитыми стеклами. Зато входная дверь была надежно заперта. На петлях висел тяжелый и ржавый замок, к которому уже лет двадцать не прикасалась рука человека. Курт вырубил топором узкую тропинку от леса к самой двери, которую, в случае необходимости, можно было быстро закидать сухими ветками. Затем двумя взмахами топора он избавился от замка. Младший помог ему оттянуть тяжелую дверь на старых петлях, которые почти невозможно было провернуть. Нижний край двери собрал комья земли, травы и мха, и приоткрылся лишь на ширину меньше полуметра.

В узкие окна врывался свет и зависал мириадами пылинок в холодном воздухе. Трава давно пробилась сквозь пол, а под окнами блестели лужи, облюбованные мелкими насекомыми.

Мы не спеша поднялись на второй этаж, и нашли остатки мебели и каких-то сложных механизмов. Тут было сухо, в окна влетал прохладный ветерок и шевелил траву, растущую прямо в оконном проеме. Третий этаж почти не отличался от второго, но тут не было вездесущих растений. Просто семена не задувало сюда, зато пол был устелен тонким слоем прелых листьев.

— Здравствуй дом, — сказал Курт скидывая на пол походный мешок.

Мы сидели на крыше у тлеющих углей недавнего костра и слушали тишину темного леса. В небе бледной спиралью изогнулось облако, протянувшись до самого горизонта, за которым уже погасло солнце.

Курт лежал на спине у костра, подложив под голову мешок и, видимо, дремал. Рядом помешивала угли палочкой задумчивая Сельма. Изредка тишину нарушали могучие похрапывания Младшего.

Учитель