Год акации - Павел Александрович Шушканов

Марк сунул карту в карман, обернулся в дверях.

— Господин Алан, а на ваш поселок не нападают дикие звери?

— Не припомню такого, — ответил Алан и запыхтел запасной трубкой Гримма.

***

Ночью снова пошел дождь. Они шли все чаще и это пугало. Раньше дождь выпадал на земли Конфедерации не чаще двух раз в год, а если в конце зимы вновь собирались тучи, люди косились на них с опаской и подозрением. Возможно, на окраинах мира дождь – не такая уж и редкость, но здесь, в нескольких километрах от Края, он лил вторую неделю подряд с редкими перерывами. На юго-востоке, над Конфедерацией Ферм, впрочем, тоже висели тучи.

Марк сидел у открытого окна и слушал шум дождя. В голове еще вертелись строчки только что прочитанной страницы дневника Кларков:

«Я собрал все сведения о времени, предшествующем катастрофе, все какие удалось найти. Вывод более чем утешителен, но я не знаю, как сообщить об этом. Похоже, что мы все пленники гигантского, невообразимого и, в то же время, гениального обмана, величайшего из всех, какие только можно представить. Мне не хватает времени изложить суть моей теории, я боюсь, что они придут слишком скоро. Но все же постараюсь хотя бы начать. В 1983 году страшное изобретение человека, силу которого я даже не могу вообразить, выхватило нас с нашей земли и выкинуло в странное место, где есть солнце, но нет звезд, и где небо нам заменяет гудящий и потрескивающий купол. Нас выжило немного и основной нашей целью стало жить дальше, выживать, бороться, ценой знаний, прогресса, веры. Уже сейчас началось то, что потом, возможно, назовут «серой революцией» — мы уничтожаем книги, воспоминания, вещи, говорящие о прошлом, уничтожаем алфавит, чтобы никто из наших потомков не мог понять содержание книг, если таковые останутся. Наш главный кошмар – дети, задающие вопросы, отказывающиеся пахать землю и смотрящие вверх на небо, дети, мечтающие увидеть настоящую Землю. Что мог я спас и сохранил в стенах, в подвалах своего дома, в этих записях. Но этого мало. Мы не понимаем одной простой вещи – это все обман. Наша…».

Лист оборван. Марк читал снова и снова, пытаясь уловить крохи ускользающего смысла. Но ни в одном из листков дневника неизвестный Кларк больше не возвращался к теме обмана, либо же это был последний лист, нацарапанный карандашом перед самой гибелью.

— Это все обман, — повторил Марк едва слышно и подставил тыльную сторону ладони под холодные капли дождя. Подошла Сельма, взглянула через его плечо на корявые записи Кларка, ее теплое дыхание щекотало затылок.

— Уже иду спать, — сказал Марк, словно прочитав мысли.

— А я только хотела пригласить пободрствовать со мной, — виновато улыбнулась Сельма.

— Значит, не иду спать, — улыбнулся в ответ Марк.

Они поднялись на крышу под небольшой свод, образованный остатками стены и старого окна. Над нами, вокруг нас и вниз по стене полз густой ковер плюща, теряющийся в зарослях где-то внизу. Сельма сидела на краю, поджав ступни к стене, а по ее голым коленкам стучали крупные капли дождя. Было темно, но Марк видел лицо Сельмы, точнее казалось, что видел, угадывал черты в темноте.

— Не могу уснуть, — сказала она. — Непривычно, когда кто-то чужой в доме. Зачем они привели его?

Марк пожал плечами, но понял, что Сельма не видит мой жест.

— У Курта не было выбора, — коротко объяснил Марк.

— Да я знаю. Просто злюсь немного.

— На Курта?

— И на него тоже.

Она помолчала немного, а потом тихо засмеялась:

— Знаешь, это странно звучит, но я никогда так счастлива не была, как здесь. Тебе это сложно понять, но это правда, дом. У меня дома никогда не было, я имею в виду то место, где тебе действительно рады. И ты и Курт, и даже Младший…, — она осеклась. Марк почувствовал, что сквозь темноту она смотрит на него.

— Ты права, — сказал Марк, — мне сложно понять.

Они молча слушали дождь. Становилось все холоднее. Марк набросил на ее плечи куртку, а сам укутался в старый брезент, почти сухой с одного края.

— Тебе не спится, потому что страшно, — сказал Марк. — Страшно потерять все это. Дом.

Она промолчала. Затем в тишине снова раздался ее легкий смешок.

— Знаешь, года два назад я вот как же сидела на старом бревне возле сараев фермы Пруст и обсуждала особенности шлифовки глясов из тонкого стекла с Ру.

— Ру?! – воскликнул Марк от неожиданности. Косматый босоногий мальчишка слыл суровым женоненавистником и редко опускался до кивка головой в сторону девочки. То, что он общался с Сельмой, вовсе казалось невероятным.

— Он принес яблоки и долго разглядывал мои ногти, а затем спросил, чем я ухаживаю за ними. После работы в поле они выглядели неважно, и я уже собиралась оттаскать его за ухо, но Ру вдруг попросил пилку от заусенцев и высыпал передо мной горсть битого стекла. Смешной парень. Он долго рассказывал о том, что всегда мечтал о сестре, но в их семье были только братья. Но все равно, говорил он, что так лучше, чем быть одному, как я и ты, Марк. Зачем я все это рассказываю?

Марк засмеялся.

— Продолжай.

От воспоминаний о старых спокойных временах, о маленьком друге Ру, бесценных для Ру глясах и кислых яблоках становилось спокойно и безмятежно. Они сидели бок к боку, и Марк чувствовал ее тепло, даже сквозь брезент.

— Потом пришла госпожа Милн, и Ру вспорхнул с пня как галчонок, через секунду он уже перепрыгивал заборы и летел по распаханному полу Пруст быстрее сторожевых собак. Его макушка мелькала среди колосьев, а я смеялась и грызла оставленное им кислое яблоко. И тут засмеялась госпожа Милн. Вытирая слезы, она присела рядом со мной и тоже взялась за яблоки. Чудесные моменты жизни, Марк. Как же их мало.

Марк молчал, хотя нужно было что-то сказать, но ничего интересного не шло в голову, а на языке вертелись глупые избитые фразы.

— Моменты, Марк, их так мало. Некоторые не для всех.

— А помнишь тот странный день на острове, — улыбнулся Марк, — было по-настоящему страшно, когда мы потеряли лодку.

Сельма как-то странно взглянула на него.

— Марк, на каком острове?

— На безымянном.