Предчувствие счастья - Евгений Львович Шварц

квартире, как равноправные жильцы. Воду пили из бака в уборной. Собирались там компанией, как бабы у колодца. Входя в уборную, приходилось стучать и кричать, после чего они неторопливо спускались по трубам и удалялись потайными ходами. Однажды шел я коридором в сумерки, не зажигая огня, и наступил на что-то мягкое и услышал писк, и, когда вспыхнул свет, увидели мы крысу, которую раздавил я насмерть. И я испытал гадливость, но не раскаяние. Просторная, темная, нечистая квартира. И в прошлом у Кацманов было что-то неясное. Они говорили, да девочки, очевидно, и верили этому, что их покойная мать служила воспитательницей в каком-то сиротском доме или институте. А нам сказал кто-то, давно знавший их семью, что служила она смотрительницей в женской тюрьме. Отец был жив. Его дети стыдились. Он был замешан в какой-то афере, сидел. При нас его и выпустили. И он появился: фатоватый, черноглазый, беззубый забулдыга, внушающий симпатию своим добродушием, чуть искательным. Доброжелательностью несчастного человека. Катюша тяжело заболела. Он встретил меня в коридоре у кучи строительного мусора (в те дни, как нарочно, ремонтировали ванную) и сказал с искренним убеждением и желанием утешить, таинственно, пророчески.

19 ноября 1956 г.

«Катерина Ивановна поправится, я знаю, уж поверьте мне!» Итак, семья состояла из Константина Николаевича, подчеркнуто достойно и холодно держащегося, двух сестер-девиц, при нас вышедших замуж, и двух молодых родственниц: Евгении и Анны Михайловны. Отец показывался как-то судорожно. То он здесь, то нет его. Евгения Михайловна вела хозяйство всей семьи. Анна Михайловна где-то служила. Она была чуть странная, как бы отсталая. Вся семья сторонилась ее, а она — семьи. Был еще брат — здоровенный и жизнерадостный блондин, несколько простоватый и стыдившийся этого. Введенский рассказывал, что, нюхая в компании эфир, он симулировал утонченные чувства, кричал: «Я вижу звездного мальчика». Бедный парень умер скоро, уехав куда-то на строительство. Существовал еще один брат, о котором услышали мы много позже. Он находился в ссылке. Вернулся при нас. И у этого чувствовалась мягкость много пережившего человека. И глядел он неуверенно. И никак не мог найти себе места по плечу, шагал задумчиво по темной квартире, маленький, сгорбившийся. И наконец решился — взял да и уехал обратно в лагерь, на этот раз вольнонаемным. Режиссером в лагерную самодеятельность. И вот в эту кацмановскую стихию, неясную, довольную своей неясностью, уверенную в своей высокой аристократической тонкости, попала Дуся. Она казалась рослой и здоровой, и такой же был ее отец. Кровь с молоком. Это был купец, предприниматель по происхождению и воспитанию. Не из-под полы, по-спекулянтски, а открыто, твердо веруя, что ничего в работе его дурного нет. Он во время нэпа подрядился построить новое здание Кузнечного рынка, что и закончил благополучно, но в те же времена закончился и нэп. Подрядчика раскулачили, даже и посадили, но в наши дни он уже был на свободе. Купцов такого типа разорить непросто, и Дуся осталась невестой с приданым. И свадьба состоялась по всем старым традициям. Но Кацманы со своим старонемецким дворянством, в которое они привыкли верить, поглядывали на новую свойственницу холодновато, небрежно. Она была уж слишком проста и здорова.

20 ноября 1956 г.

В положенное время Дуся родила девочку. Роды оказались трудными, длились чуть ли не трое суток, что Кацманы приняли легко, чуть насмешливо. Константин Николаевич сохранял спокойствие, достойное Главной палаты мер и весов. Ничего не показывал на узеньком личике своем и в то утро, когда мучения жены его благополучно завершились. Девочка появилась в доме Кацманов. Через некоторое время назрели новые события. Муж младшей по окончании института был взят на военную службу. И в нее, младшую, влюбился Лялин муж. И ушел от Ляли. А Ляля, кажется, вышла за его брата, или наоборот. Я, вспоминая, с трудом разбираюсь в тонкостях этих отношений, запутанных, как нерасчесанные Лялины волосы с колтунами. О дух квартиры, где доскрипывал, доживал свой век старый модерн, бегали крысы, истлевал по углам старый сор. Все эти события не огорчали семейство, а, напротив, прочнее утверждали в сознании собственной исключительности. Простой и толковый парень, любивший Гофмана, и там, на военной службе, вероятно, страдал, узнав, что его жена ушла к другому, но сами Кацманы отнеслись к этому отчужденно и холодновато, как и к Дусиным родовым мукам. Кацманы были полны самоуважения, как их мебель модерн, и Ляля однажды сказала: «Мы похожи на Форсайтов». Около двух лет прожили мы в этой семье, точнее, в чисто механическом окружении этой среды. Вначале завязалось некоторое подобие более дружеских связей. Мы были молоды и еще сохранили умение прирастать. Лялю Катя даже причесала как-то и вырезала колтуны из ее длинных и густых волос. Мы играли вечерами в карты. Младшая, переехавшая к Тыняновым, ставшая соседкой Сашки Зильбера, когда муж уезжал в институт, прибегала в старую семью и непременно заходила к Кате, которой велено было в те дни лежать. Но вот однажды утром она не зашла к нам. И на ее лице, когда я спросил «почему», мелькнуло смущенное, но и довольное выражение.

21 ноября 1956 г.

И я до сих пор думаю: уж не воспользовался ли Сашка случаем. Это было бы вполне в духе обоих. Пустая квартира. Любопытная, холодноватая, молоденькая женщина. Сашка тех лет, словно тощий пес, охотящийся без хозяина на любую дичь. И самодовольное ощущение греха у нее. И смакование. Отсюда нежелание показываться на глаза Кате. О невинные сложности, умирающие дьяволята с тончайшими рожками! На пороге были уже новые дни, год, два, три, и не осталось ни рожек ни ножек от бесов мелких квартирных, о чем, впрочем, благодаря строгой постепенности перемен еще долго не догадывались люди. Иные думают, что живут, как жили. И до сих пор не замечают изменений, кроме разве возрастных. Итак, мы жили своей жизнью в чужой среде. По молодости лет начали даже входить в ее интересы. Помню, как шила Катюша целыми ночами приданое Дусиной девочке — Катя страдала иные ночи бессонницей. Но холодновато-враждебно-самодовольная кацмановская среда не склонна была к миру. Ляля, самая из них простая и добродушная, расспрашивала меня о семье одной детской писательницы. Расспрашивала с интересом, дружелюбно. А потом пожаловалась: «Мы были с ними так дружны — и вдруг разошлись. Теперь я даже не могу припомнить почему». И знакомое фамильное выражение самодовольства промелькнуло на ее наивном лице. «Вот такая уж у нас особенность. Сегодня дружим — завтра