Элементы Мари Кюри. Цена опасного открытия - Дава Собел

в 1929 году Соединенными Штатами 50 000 долларов. Радий уже успел подешеветь вдвое за время, прошедшее между двумя поездками Мари в Америку, а новые залежи высококачественной урановой руды, недавно обнаруженные в Канаде подле Большого Медвежьего озера, обещали еще одно снижение цены. Верная своей устоявшейся практике налаживать связи с надежными источники радия, Мари уже вела переговоры с владельцами шахты на Северо-Западных территориях.

Удешевление поставок радия для удовлетворения медицинского спроса, к сожалению, играло на руку и поставщикам сомнительных и опасных снадобий, таких как радийсодержащий «радитор», оборот которых никак не регулировался. Американский сталелитейный магнат Эбен Байерс, который похвалялся тем, что выпивает три пузырька «радитора» в день, чтобы поддержать свою жизненную силу и сексуальную доблесть, умер ужасной смертью от отравления радием в 1932 году.

Во Франции фармацевтическая компания Tho-Radia, выпускавшая косметику, трубила о «научном подходе к красоте» в глянцевых рекламных проспектах, расхваливавших усиленные радиоактивностью кольдкрем и пудру для лица, которые якобы бесследно стирали признаки старения. Что еще хуже, претензии Tho-Radia поддерживал вымышленный авторитет некоего «доктора Альфреда Кюри». Стремясь защитить доброе имя семьи, Ева обратилась за советом к юристам от имени Мари. Чтобы дать отпор фальшивому «доктору Кюри», настоящей мадам Кюри посоветовали составить пояснительное заявление на фирменном бланке лаборатории Кюри – изложив его собственными словами, но включив в текст фразы и формулировки, представленные в качестве образца, – а затем подписать этот документ и разослать его руководителям всех важных периодических изданий страны.

* * *

По крайней мере отчасти причиной того, что Ирен и Фредерик не смогли распознать нейтрон, как они считали, было отсутствие у них новейшего инструментария. Джеймс Чедвик в Кавендише дополнил свою ионизационную камеру усилителем и осциллографом, которые помогли ему распознать особенную природу излучения от бомбардируемых мишеней. Супруги Жолио-Кюри, не желая, чтобы их снова кто-то обошел, задались целью усовершенствовать свои ионизационные камеры, электрометры и другое оборудование.

Еще с поры своих исследований для докторской диссертации Ирен часто применяла устройства, называемые «туманными камерами», изобретенные шотландцем, метеорологом Чарльзом Т. Р. Вильсоном для отслеживания путей субатомных частиц. Так же как настоящие облака формировались путем конденсации водяного пара вокруг частиц пыли, влажный воздух внутри туманной камеры собирался вокруг ионов. Частицы, которые пролетали сквозь камеру, срывали электроны с молекул газа, через который проходили, ионизируя их. Каждый из этих ионов порождал крохотное облачко, и все вместе эти пышные облачка отмечали пути незваных гостей. Магнитное поле вокруг камеры заставляло эти пути отклоняться в ту или иную сторону, если «снаряды» состояли из заряженных частиц. Наблюдатель мог фотографировать красноречивые следы сквозь маленькое стеклянное окошко в камере.

Фредерик изобрел туманную камеру с изменяемым давлением. Уменьшая давление внутри до крайне низких уровней – приближаясь к одной сотой от атмосферного давления в лаборатории, – он мог увеличивать расстояния, которые проходили частицы, благодаря чему фотографии было легче расшифровать.

В середине августа того года, всего через шесть месяцев после дебюта нейтрона, наблюдения с туманной камерой выставили на всеобщее обозрение вторую новую субатомную частицу. Это случилось не в лаборатории Кюри, а в Калифорнийском институте технологии, где американский физик Карл Андерсон добыл убедительные доказательства существования антиэлектрона – электрона с положительным зарядом. Андерсон назвал эту положительно заряженную частицу размером с электрон «позитроном[30]».

После его заявления Ирен и Фредерик пересмотрели несколько собственных фотографий из туманной камеры, на которых видели то, что было похоже на электроны, двигающиеся в «неправильном» направлении сквозь магнитное поле. В начале 1933 года они с досадой переквалифицировали эти «неправильные» электроны в позитроны.

Второй раз за год открытие, до которого оставалось рукой подать, ускользнуло от них.

Глава двадцать девятая

Мари-Анриетта, Мариетта и другие (алюминий)

У Мари было все, чего когда-либо хотел Пьер. К 1933 году в ее лаборатории работали более шестидесяти ученых, ее курс в университете каждый год превращал новичков-студентов в «радиоактивистов», а завод в Аркее производил радиоэлементы, необходимые для исследований.

Когда погиб Пьер, она боялась, что без его руководства Ирен будет спотыкаться на своем пути. Вместо этого их дочь нашла собственное место здесь, в лаборатории.

Наконец-то закрывая вопрос с неуловимым элементом актинием, Мари получала помощь и поддержку группы соратников, в число которых входили ее давняя коллега Катерина Шамье, которая по-прежнему преподавала по утрам в Русском лицее; вновь прибывшая Вилли Луб; аспирантка Сорбонны Мари-Анриетта Вибратт и превосходная лаборантка по имени Маргарита Перей. В апреле 1933 года весьма уважаемая «радиоактивистка» из Венского института радия, Мариетта Блау, тоже вошла в их группу как приглашенный ученый по гранту от Международной федерации университетских женщин.

С той же открытостью, которую Мари демонстрировала годы назад в отношении своих упорных трудов над радием, она опубликовала пошаговую процедуру лаборатории Кюри для получения актиния. Этот пространный, трудоемкий рецепт, на составление которого ушли годы, начинался с отходов конголезской смоляной обманки, растворенных в воде и соляной кислоте, к которым поочередно добавлялись разнообразные осадители, нейтрализаторы, оксиды, нитраты и другие реагенты, и матрица подвергалась десяткам осаждений и фракционирований. «В целом процесс был сопряжен с многочисленными осложнениями, – объясняла она в Journal de Chimie Physique, – поскольку выбранные химические операции часто оказывались незавершенными, и их приходилось повторять, либо частично, либо полностью».

В качестве альтернативного плана она рекомендовала усовершенствовать извлечение родительского элемента актиния, протактиния, а затем подождать, пока он не произведет на свет отпрыска. Этот процесс волей-неволей был бы медленным, учитывая период полураспада протактиния, составлявший приблизительно тридцать тысяч лет, однако два десятилетия ожидания могли принести целых полмиллиграмма актиния – в десять раз больше того, что удалось наскрести ей, и с гораздо меньшими затратами труда.

Когда на Пасху приехала в гости Броня, Мари повезла ее на автомобиле любоваться видами. Они преодолели несколько сот километров к югу, до Люса, стоящего на краю Пиренеев неподалеку от Лурда, приехав в то самое место, которое последним выбрала Ирен для восполнения своего запаса красных кровяных телец. «Никаких проблем с машиной не было, – писала Мари Еве, у которой позаимствовала «ситроен», – не считая того, что на горных склонах мотор тянет не так хорошо». Она заявила, что Пиренеи нравятся ей намного больше Альп, они лучше как для пеших прогулок, так и для автомобильных, поскольку их меньшая высота больше подходит для «ее возможностей».

«Желаю тебе отдохнуть получше и подольше, – ответила Ева. – Уезжая, ты была ужасно усталая, и лицо у тебя осунулось». Неделю спустя, когда Мари с Броней вернулись в Париж, она все еще чувствовала себя усталой. Она рассчитывала на вторую поездку с сестрой, на сей раз в Кавалер, но Лига Наций в последнюю минуту потребовала от нее бросить все и председательствовать на конференции «Будущее культуры», которая должна была состояться