Элементы Мари Кюри. Цена опасного открытия - Дава Собел

Ирен и Фредерик упустили возможность сделать крупное открытие. Но, несмотря на свое разочарование, сумели увидеть некую поэтическую справедливость в том, что предвиденная Резерфордом нейтральная частица была открыта протеже самого Резерфорда и в его собственной лаборатории. Как впоследствии признавал Фредерик в пространном интервью для прессы, «гений Резерфорд» прозорливо представил существование «гипотетической нейтральной частицы, которая вместе с протонами составляла ядро». Хоть и казавшаяся в то время надуманной, эта идея витала «в воздухе Кавендишской лаборатории, где работал Чедвик, и вполне естественно – и справедливо, – что окончательное открытие нейтрона состоялось именно там».

Увлекшись своей любимой темой, Фредерик продолжал: «Старые лаборатории с долгими традициями всегда обладают скрытыми богатствами. Идеи, выраженные в былые дни нашими учителями, ныне живущими или покойными, неоднократно подхваченные, а потом забытые, сознательно или неосознанно проникают в умы тех, кто трудится в этих лабораториях, и время от времени приносят плоды: это и есть открытия».

Они с Ирен утешали себя тем, что и к ним придет день славы, обеспеченный «скрытыми богатствами» лаборатории Кюри. А пока они радовались своевременному появлению на свет Пьера Жолио, родившегося 12 марта 1932 года, и описали его в личном дневнике матери как пухлого младенца с пушком каштановых волосиков, вздернутым носиком и явно ощущавшимся умом.

Ирен, которая после первых родов две недели пролежала в постели и часто брала передышки, к которым ее вынуждала анемия, в этот раз оправлялась с удивительной скоростью. Не прошло и месяца после родов, как она уже почувствовала себя достаточно хорошо, чтобы взяться за новое серьезное научное исследование. Оставив малышку Элен и кроху Пьера дома, они с Фредериком отбыли на исследовательскую станцию на перевале Юнгфрауйох в Швейцарских Альпах, чтобы изучать «космические лучи». Таинственное излучение из внешнего космоса ионизировало верхние слои атмосферы, выбивая электроны из молекул воздуха и генерируя каскады заряженных частиц. Это явление было обнаружено при помощи электрометров, сначала доставленных на верхушку Эйфелевой башни, а затем поднятых на еще бо2льшие высоты на воздушных шарах. Ученые, особенно «радиоактивисты», отслеживали эту активность из разных мест по всему земному шару.

«Мы уже сделали довольно много, – писала Ирен Мари 1 мая, после недели замеров токов ионизации при разных погодных условиях. – Фред работает с электрометром Поля, а я с электрометром Вульфа. Так мы можем отличить реальные вариации от случайных сигналов в одном из устройств». Она сравнивала окружавший их пейзаж с «чудесным гнездом из ледников». Это был тот редкий случай, когда Ирен не жалела, что Мари не смогла с ними поехать. Сильно разреженный воздух на высоте одиннадцати тысяч футов вызывает у них с Фредом головные боли и бессонницу, писала она, в то время как крайний холод заставляет круглосуточно кутаться в лыжные костюмы. К тому же в это время года проходимой оставалась лишь одна пешеходная тропа.

Фредерик не стал писать о таких подробностях собственной матери, чтобы не волновать ее. «Это просто мечта – с таким удобством работать в таком отличном институте, – писал он ей, хваля виды, кухню и время от времени представлявшиеся возможности покататься на лыжах по ледникам. – Однако нам жаль, что ты не с нами и что мы лишены общества Элен и Пьера».

* * *

Пока Ирен с Фредериком охотились за космическими лучами, Мари, теперь шестидесятичетырехлетняя, гуляла с соседкой по знакомой тропе в Кавалере, неожиданно споткнулась, упала и сломала руку. Вдобавок к травме у нее поднялась температура, и сочетание этих двух несчастий вынудило ее застрять в Кавалере, затянув отпуск на две недели дольше запланированного и оставшись на попечении врачей. «Я с содроганием думаю о нарушении распорядка, вызванного моим дурацким несчастным случаем, – жаловалась она в письме к Ирен. – Что я увижу, когда вернусь в Париж?!» Она также просила Ирен «присмотреть за мадмуазель Луб» – Вильгельминой Луб, которая должна была со дня на день прибыть из Амстердамского университета, – «чтобы у нее не сложилось впечатления неорганизованности в самом начале пребывания».

«Вилли» Луб, очередная новая гостья в лаборатории, защитила докторскую диссертацию в Амстердаме 4 мая 1932 года, а уже десятого числа и явилась в лабораторию Кюри, чтобы представиться. Она приехала с особым рекомендательным письмом от своего наставника, Питера Зеемана, который считал ее одной из своих лучших выпускников за все сорок лет преподавания. Зееман разделил Нобелевскую премию по физике 1902 года за открытие воздействия магнитных полей на внешний вид спектральных линий со своим учителем, Хендриком Лоренцем. Он видел в тридцатидвухлетней Вилли Луб «живой ум и невероятную скромность». Были моменты, отмечал он, когда она занималась своими исследованиями с таким рвением, что ему приходилось вмешиваться, чтобы притормозить ее, из страха, что может пострадать ее здоровье.

В Париже м-ль Луб приняла брошенный мадам Кюри вызов – определить спектр актиния. За три десятилетия после открытия Андре Дебьерном этого элемента лаборатория Кюри все еще не накопила достаточно актиния, чтобы установить его атомный вес, визуализировать его спектр и утвердить его место в периодической таблице. Актиний был не только исключительно редок, его было еще и крайне трудно извлечь из смоляной обманки химическими средствами.

Прежде чем взяться за этот проект всерьез, невзирая на перелом руки, Мари в конце мая поехала в Варшаву с доктором Клаудиусом Рего на церемонию открытия Института радия Марии Склодовской-Кюри и больницы при этом институте. Она даже позировала для фотографии с лопатой в руках, сажая вместе с доктором Рего деревце перед новым зданием, в то время как Броня Склодовская-Длуская и нынешний президент Польши, химик Игнаций Мосцицкий, наблюдали за ними.

Теперь Броня занимала место своего покойного мужа в роли директора института. Как человек, который справлялся с горем, занимая себя делами, она боялась лишь того, что дел будет слишком мало. Мари тоже было знакомо это утешение – и напряжение сил, – когда встаешь на место утраченного возлюбленного. «Хоть тебе и одиноко, – говорила она Броне, – у тебя есть одно утешение: вас трое в Варшаве, вы друг другу и компаньоны, и защитники. Поверь мне, семейная солидарность – вот что самое важное. Я была лишена ее, так что знаю, о чем говорю». Разумеется, брат и сестры Мари поспешили поддержать ее, когда погиб Пьер, но не могли оставаться рядом всегда. «Черпай утешение из присутствия близких и не забывай свою парижскую сестру. Давай будем видеться так часто, как возможно», – так она заканчивала письмо.

Мадам Кюри и Клаудиус Рего у Института радия в Варшаве

Кюритерапия злокачественных опухолей началась за месяцы до официального открытия больницы. Для этого использовался грамм радия, купленный на подаренные