Элементы Мари Кюри. Цена опасного открытия - Дава Собел

праздного любопытства, она выходила дышать воздухом на самую верхнюю палубу. Здесь, писала она Еве, сила ветра иногда не давала ей сделать ни шагу, но она предпочитала это открытое всем ветрам пространство более людному закрытому променаду. Держась подальше от общих гостиных, часто сидя в своей каюте, она избегала встреч с другими пассажирами и сопряженной с ними неловкости. Правда, в числе последних был Морис Шевалье, чьи выступления во время плавания она встретила с одобрением.

15 октября, как только пароход причалил в Нью-Йорке, Мисси оказалась рядом с Мари. Она запланировала несколько социальных мероприятий в своей городской квартире или рядом с ней. Однажды ей пришлось тайком провезти Мари вниз на лифте для прислуги, чтобы ускользнуть от репортеров, толпившихся в парадном. Когда пришло время перебраться к следующей гостеприимной хозяйке в деревню Манхассет на Лонг-Айленде, Мисси организовала переезд на автомобиле с полицейским эскортом. Они ездили поездом в Дирборн, штат Мичиган, на пятнадцатую годовщину увековечения лампы Томаса Эдисона, и в Кэнтон, штат Нью-Йорк, где Мари открыла новый научный корпус в университете Сент-Лоуренс. Главное событие поездки – краткая, но впечатляющая церемония вручения радия – состоялось в Национальной академии наук в Вашингтоне, округ Колумбия, через день после катастрофического падения 29 октября 1929 года нью-йоркской фондовой биржи.

Вместо изукрашенного ларца или символического золотого ключика президент Гувер вручил мадам Кюри банковский чек на сумму 50 000 долларов. Эта сумма соответствовала актуальной цене грамма радия. Увеличившиеся поставки, преимущественно из конголезского региона Верхняя Катанга, уронили цену вдвое по сравнению с 1921 годом. Тонна африканской смоляной обманки содержала примерно в 30–40 раз больше радия, чем тонна колорадского карнонита – источника предыдущего грамма радия для мадам Кюри.

Тем вечером за ужином в Белом доме Мари разговорилась с президентом Гувером и приняла в подарок в качестве сувениров две крохотные статуэтки слоников – тотема его политической партии, чтобы увезти их домой. Она также собрала за время поездки набор научных инструментов, чтобы заменить устаревшие в лаборатории Кюри. Гальванометр Лидса Нортрапа, считавшийся «последним писком» в мире электрометров, удостоился особого упоминания в ее письме к Ирен.

Мадам Кюри с президентом Гербертом Гувером

«Финансовая катастрофа, которая разразилась здесь, похоже, теперь улеглась», – писала Мари домой Еве 31 октября, когда все ее официальные обязанности, за исключением одной, были исполнены. Получив передышку, она смогла поразмыслить о том, какие неподдельные друзья имелись у нее в Америке. «Мне жаль, что расстояния слишком велики и затрудняют переписку», – сетовала она, имея в виду дистанцию не только между Европой и Америкой, но и между самими штатами.

Мисси, которая так же сильно сожалела об огромной дистанции между ними, послала Мари рождественский подарок – записную книжку с инициалами MSC, вытисненными золотыми буквами на зеленой коже обложки. Внутри Мари нашла заранее заботливо вписанные имена и адреса всех своих американских друзей.

Глава двадцать шестая

Изабель и Антония (таллий)

«Чем старше становишься, – заметила как-то Мари в раздумчивом настроении, – тем лучше понимаешь, что умение наслаждаться настоящим – драгоценный дар, сравнимый с состоянием благодати». Лучше сегодня получать удовольствие от нынешнего дня, говорила она детям, чем смаковать лишь воспоминания о нем или откладывать радости на какое-то отдаленное «завтра».

В свои шестьдесят два, прожив намного дольше, чем ее мать или муж, и понимая, что будущее сокращается по мере того, как растет прошлое, Мари тратила свободное время на надзор за завершением строительства нового завода по производству радиоэлементов в Аркее, в шести милях от центральной части Парижа, и подготовку отредактированного второго издания своего двухтомного трактата по радиоактивности. Этот труд охватывал историю сферы, которой она дала имя и в которой по-прежнему трудилась; а новое предприятие гарантировало ее будущее.

Сама радиоактивность была исключительно чувствительна к течению времени, и для каждого радиоэлемента скорость распада была определяющим качеством. Если бы в первые дни своих открытий ей была ведома разница в долговечности между полонием и радием, приберегла бы она имя своей родины для более долгоживущего элемента?..

Точная, как часы, регулярность радиоактивного распада – вот что дало ученым возможность, несмотря на их крохотные человеческие жизни, методом экстраполяции определить 1600-летний срок полураспада радия и невероятный, длящийся много миллиардов лет, период полураспада урана. Даже продолжительность жизни индивидуальных атомов теперь можно было подсчитать. Средний атом радия, хоть и обладал потенциалом взорваться в любой момент, выдерживал 2 500 лет, прежде чем испустить альфа-частицу и превратиться в радон. И, составляя ему яркий контраст, ни один атом полония не задерживался на этом свете дольше пары месяцев.

Стандарт радия, который изготовила Мари летом 1911 года, – крохотная стеклянная трубочка, содержавшая 22 миллиграмма чистейшего радия хлорида, – до сих пор служил «мировым судьей» радиоактивности. Он хранился, по согласию сторон, в Международном бюро мер и весов в Севре, но приезжал в лабораторию Кюри каждый раз, когда требовалось протестировать очередной вторичный стандарт, предназначенный для кого-то из новых членов глобального сообщества, посвятивших себя изучению радиоактивности. К 1930 году полдюжины вторичных стандартов были подготовлены в Вене, протестированы в Париже и экспортированы с сертификатами подлинности, подписанными Мари Кюри, Эрнестом Резерфордом и Стефаном Мейером, сотрудниками Международной комиссии по стандарту радия.

Мари лично тестировала первые несколько вторичных стандартов, сравнивая их гамма-излучение с тем, которое испускал международный стандарт. Впоследствии она подготовила к проведению таких тестов Рене Галабер. Рене, которая пришла в лабораторию в 1919 году, стала главой измерительной службы в 1921 году, тогда же, когда ушла ожидавшая рождения ребенка Мадлен Молинье.

Благодаря длительному периоду полураспада радия после двух десятилетий применения международный стандарт оставался практически неизменным. Каждый год наблюдалось уменьшение его изначальной массы на одну тысячную долю. И все же время вносило важные изменения. В тот момент, когда Мари запечатывала стеклянную трубочку, предсказуемое число атомов радия преобразовалось в радон, а газ радон, в свою очередь, изменился, породив ряд твердых дочерних продуктов. Через месяц внутри трубки установилось состояние равновесия: количество нового формировавшегося радона точно уравновешивало количество рассеивавшегося.

Состояние радиоактивного равновесия было важнейшей определяющей «кюри» – единицы измерения, названной в 1910 году в честь Пьера: один кюри обозначал количество радона, тогда называвшегося «эманацией радия», в равновесии с одним граммом радия. В то время другие «радиоактивисты» хотели взять за основу измерения гораздо меньшую массу радия – миллиграмм вместо грамма. Однако Мари настаивала на целом грамме и отстояла свою точку зрения. Возможно, в этом была некая доля «хвастовства», поскольку на тот момент только у нее во владении действительно был целый грамм радия. Но вероятнее, что она собиралась обеспечить «тезке» своего Пьера основательный фундамент. В результате с тех самых пор измерения выражаются в милликюри.

В 1930 году международная комиссия расширила определение кюри, и теперь эта единица больше