Элементы Мари Кюри. Цена опасного открытия - Дава Собел

за прогресс эксперимента в лаборатории. 2 августа ему показалось, что одна из сотрудниц выглядит нездоровой. Соня Слободкина – Соня Котель, как ее звали после замужества, – обычно была самым жизнерадостным человеком во всем Институте радия, но она призналась ему, что ее уже много дней мучают проблемы с желудком и волосы выпадают в пугающем количестве. Фредерик потребовал, чтобы она немедленно взяла отпуск на неопределенное время, чтобы пройти терапию свежим воздухом.

Выслушав рассказ Фреда, Ирен решила, что Соня могла нечаянно проглотить некоторое количество полония, когда набирала пипеткой раствор. Правда, подумав и рассказав об этом инциденте Мари, Ирен сочла столь же вероятным, что ее, Сони, «нынешнее состояние никак не связано с полонием». И все же, добавила она, «ей сильно не по себе, что вполне понятно».

Таково было состояние когнитивного диссонанса, в котором жили все «радиоактивисты». С одной стороны, они понимали разрушительную силу материалов, с которыми ежедневно имели дело. С другой стороны, любые тревожные симптомы, которые у них развивались, можно было облегчить такой простой мерой, как краткий отдых. Обаяние радиоэлементов, атмосфера товарищества в лаборатории, возможность в любой момент совершить новое открытие неизменно влекли их обратно к работе.

Ирен могла списывать собственную нынешнюю усталость на предсказуемые тяготы беременности. Она родила 19 сентября, через неделю после своего тридцатого дня рождения, в том же возрасте, что и Мари, когда родилась сама Ирен. Как и ее мать, Ирен завела дневник для записи наблюдений о дочери, в котором описывала новорожденную Элен Жолио как «маленького младенца, не слишком красного, с небольшим светлым пушком волос» и несколько напоминающего «молодого карпа». В отличие от Мари, которая вернулась к своим магнитным сталям уже через четыре дня после рождения первенца, Ирен потребовался период постельного режима, который продлился две недели. Она покинула родильный дом, прекрасно сознавая, что вернула себе еще не все силы.

* * *

«Я прибыла в Брюссель без злоключений, – писала Мари Еве 25 октября, в начале пятого Совета Сольвея, – немного устала, естественно, и нашла здесь самое блестящее с научной точки зрения общество». В группу из тридцати ученых вошли Альберт Эйнштейн, Макс Планк и Нильс Бор. «Я получаю огромное удовольствие от разговоров о новых вещах со всеми этими любителями физики», добавила она.

На первом сольвеевском съезде, состоявшемся шестнадцать лет назад, планковские кванты – отдельные «пакеты» энергии – были новостью, противоречившей всем аксиомам классической физики. К 1927 году квант стал столпом науки и поделил вселенную на две казавшихся непримиримыми половины. В привычной реальности молекулы и организмы скреплялись химическими связями и электромагнитной силой и повиновались тем же законам гравитации, которые контролируют движения планет и звезд. Но совсем другие правила и силы преобладали в субатомном царстве, где волны могли вести себя как частицы, а частицы – как волны. Для объяснения атома была необходима новая математика, и математики, которые удовлетворили эту потребность – Луи де Бройль, Эрвин Шредингер, Макс Борн, Вернер Гейзенберг, Поль Дирак, Вольфганг Паули – дружно приехали в Брюссель ради обсуждения этих вопросов.

Мари, по-прежнему остававшаяся единственной женщиной-физиком в Совете, старалась быть в курсе последних достижений. Она представила замечания, которые подготовила заранее, касавшиеся экспериментов Артура Холли Комптона из Чикагского университета, одного из самых молодых новых представителей. Так же как альфа- и бета-«лучи» радиоактивности оказались осязаемыми частицами, а именно – ядрами гелия и электронами, так и лучи света, по мнению Комптона, могли делиться на дискретные частицы. Он продемонстрировал, что, когда квант световой энергии, или «фотон», сталкивался с электроном, они отскакивали друг от друга, точно столкнувшиеся бильярдные шары.

Разговоры об «электронах и фотонах» быстро переросли в горячие споры. Хендрик Лоренц, который председательствовал на всех советах, начиная с самого первого, 1911 года, силился поддерживать порядок, но нередко несколько участников, перевозбудившись, заговаривали одновременно, причем каждый – на собственном родном языке. Споры между Эйнштейном и Бором по поводу интерпретации квантовой теории просачивались из зала совещаний на городские улицы, часто продолжаясь за ужином и заканчиваясь далеко за полночь.

Вскоре после того как Мари вернулась домой, вырвавшись из этой утонченной схватки, она узнала, что японский протеже Ирен, Нобуо Ямада, 1 ноября скончался в Токио. Императорский университет Токио, говорилось в пришедшем в лабораторию письме, присвоил Ямаде звание профессора, пока он лежал без сознания в последние недели своей жизни. Врачи определили причиной смерти злокачественную опухоль мозга.

Хотя Ямада на протяжении двух лет подвергался в лаборатории Кюри воздействию всех типов радиации, это нельзя было с полной уверенностью связать с его болезнью и смертью. Прежде существовавшая или иная несвязанная проблема тоже могла быть повинна в трагическом исходе. Однако собственную постоянную усталость и анемию Ирен становилось объяснить все труднее.

«Ирен пока еще нехорошо себя чувствует, – писала Мари брату Юзефу в начале декабря. – У нее все еще недостаточно эритроцитов. Вскоре она едет на две недели заниматься зимним спортом и надеется, что пребывание в горах благотворно скажется на ее анемии».

В январе, перед отбытием Ирен с Фредериком в Альпы, появились новости о новом судебном деле, касавшемся рисовальщиц светящихся циферблатов в Соединенных Штатах. Пять больных и умирающих молодых женщин утверждали, что практика брать смоченные в радиевой краске кисточки в рот изуродовала их тела. Они подали иск на U. S. Radium Corporation, требуя компенсации колоссальных расходов на лечение, которые они несли по причине своей уникальной инвалидности. Вдобавок к «радиевой челюсти» и выпадению зубов, они страдали от разрушения костей в стопах, коленях, бедрах и спине, причем это состояние можно было облегчить только ортопедическими скобами и операциями.

Репортеры связались с первооткрывательницей радия с просьбой о комментарии. Мадам Кюри считала, что эти несчастные женщины заслуживают сострадания, правосудия и компенсации. «Я была бы только счастлива оказать любую возможную помощь», – заявила она. Однако, к сожалению, не было «абсолютно никакого способа разрушить это вещество после того, как оно попадает в человеческое тело». Она имела в виду, что нет никакого способа извлечь радий из тел жертв. Его невозможно было разрушить никакими иными способами, кроме его собственного процесса саморазрушения, происходившего со скоростью настолько малой, что радий гарантированно мог пережить любого человека.

Глава двадцать пятая

Анжель (висмут)

Лаборатория Кюри в Институте радия давно уже казалась Ирен скорее вторым домом, чем местом работы, причем ее мать царила и там, и там. С тех пор как она вышла замуж за Фредерика, лаборатория стала продолжением еще и супружеского ложа. Осенью 1928 года кружок близких друзей Ирен в лаборатории расширился, чтобы включить ее лучшую подругу, Анжель Помпеи, которая пришла работать рядом с ней.

Эти две молодые женщины познакомились, когда обеим было