Савонарола - Евгений Викторович Старшов

шести тысяч, указав возраст участников – от пяти до шестнадцати лет. Он же пишет, что 27 марта, в Вербное (в Италии, конечно, Пальмовое) воскресенье, в процессии приняли участие пять тысяч детей, как мальчиков, так и девочек.

В рамках «женской реформы», задачами которой было повышение нравственности и формирование подобных детским отрядов религиозных ударниц, Савонарола в начале 1496 года основал два монастыря, но дальше этого дело не пошло, хотя позже он посвятил «женской реформе» целый цикл проповедей. Он сокрушался: «В наше время ты не смог бы послать взрослую девушку одну пасти скот, как это делали когда-то во времена патриархов»[262].

Сторонники Савонаролы до того допекли своими хлопотами папу, что тот в конце концов дал тому устное разрешение возобновить проповеди. Весьма удобный способ впоследствии отречься от своего решения, что Александр и продемонстрировал. Что ж, Борджиа, он на то и Борджиа, этим все сказано, недаром в мирской жизни папа был адвокатом в Барселоне. 11 февраля Синьория тожественно дала Савонароле поручение проповедовать в Великий пост. Итогом стал блестящий и один из самых яростно-обличительных циклов проповедей фра Джироламо – на Книгу пророка Амоса. Считается, что он не случайно избрал его: этот ветхозаветный пророк был убит палкой за свои проповеди – итог, которого ожидал для себя и Савонарола.

Интересно, что Амос говорит о себе: «И отвечал Амос и сказал Амасии: я не пророк и не сын пророка; я был пастух и собирал сикоморы. Но Господь взял меня от овец, и сказал мне Господь: Иди, пророчествуй к народу Моему, Израилю» (Амос 7:14–15). Именно так, если помнит читатель, Савонарола говорил и о себе, что он не пророк и не сын пророческий. Во время Амоса израильтяне стали горды и надменны, победив сирийцев, угнетали бедных, блудодействовали, справляли языческие празднества – ну совсем как современные Савонароле флорентийцы. И вот Амос явился обличить их и указать, что затишье, которое они испытывают, – перед бурей. Угрозы царскому дому сродни обличениям Савонаролой тиранов. Кстати, Амос – древнейший из пророков, записавший свои пророчества.

В Дуомо даже сделали добавочные места типа амфитеатра, чтобы вместить как можно больше слушателей; впрочем, больше половины из них составляли перевоспитываемые фра Джироламо флорентийские детки, так что не на ветер ли он бросал свои слова? Первым делом он ополчился на папское отлучение, заявив, что грамоты такой никто в глаза не видел, а если она и существует, то недействительна, ибо содействует злым людям, преисполненным лжи. Продолжая апологию, он завил о чистоте своей веры и подчинении Римской Церкви. При этом он оставил за собой право неподчинения: «Начальник не может приказывать мне чего-нибудь противного уставу Ордена. Папа не может предписать мне того, что идет вразрез с любовью христианской и Евангелием. Я не думаю, чтобы папа захотел сделать это когда-нибудь, но если бы он поступил таким образом, я сказал бы ему: ты теперь не пастырь, ты не Церковь Римская, ты заблуждаешься. Более того, я говорю: всякий раз, когда ясно видно, что приказания начальников противны Божиим повелениям и в особенности любви христианской, никто не должен слушаться их»[263]. Свое неподчинение фра Джироламо обосновал пользой для города. В другой проповеди, толкуя слова пророка о тельцах тучных, он применил это к «блудницам Рима», в прямом и переносном смыслах, обещая, что оскверненные ими храмы станут хлевами для свиней. Интересна его инвектива против «благотворителей», всюду лепящих в храмах свои гербы: «Если бы я сказал: дай мне 10 дукатов для бедного, ты отказал бы, а если я скажу: истрать их сотню на капеллу здесь, в Сан-Марко, ты это сделаешь. Ты поступаешь так для того, чтобы над капеллой поставить герб твой: ты строишь ее в свою славу, а не во славу Божию… Посмотри во все углы монастырей, и ты увидишь всюду гербы строителей их. Я поднимаю голову пред входной дверью и думаю найти там распятие, а там – герб. Пройди далее, подыми опять голову, и опять увидишь герб: все полно гербов. Надеваю священное облачение и думаю, что на нем изображено распятие. Но там тоже герб, который поместили на этом месте для того, чтобы народ хорошенько видел его. Вот идолы, которым вы приносите столько жертв!»[264] И вновь страшные слова о чуме: «Поверьте этому монаху, что недостанет людей, чтобы хоронить умирающих, и не будет возможности приготовить необходимое число могил. Умерших в домах будет такое множество, что по улицам будут ходить люди и кричать: выносите умерших вон! Положат их на телеги и на лошадей, целые горы положат их и будут сжигать. Будут ходить по улицам, восклицая: у кого есть мертвые? У кого есть мертвые? Выйдут некоторые и скажут: вот мой сын, вот мой брат, это вот мой муж… И опять будут ходить по улицам и кричать: нет ли еще мертвых? У кого еще есть мертвые? И поредеет народ так, что останутся только немногие!»[265]

Себя фра Джироламо сравнивает с бабочкой, опаляющей свои крылья на огне, и с вождем, сражающимся до самой своей смерти. Действительно, Флоренция бурлила, противники и сторонники Савонаролы изощряли свое остроумие в памфлетах и разного рода «поносных стихах». Сильнее всего, однако, монаха задел Франческо Альтовити, утверждавший, что борец с тиранией сам стал тираном (и отчасти это справедливо) и теперь вместе с Пьеро Медичи хочет окончательно задушить свободу Флоренции (а это уже полная ересь).

Тем временем политика продолжала оказывать влияние на жизнь и деятельность героев нашего повествования. Вся Италия ждала повторного нашествия французов: якобы Карл спешил на выручку оставленных им гарнизонов. Карла по-прежнему подстрекал к действию кардинал Джулиано делла Ровере, вовсю трубивший о незаконности избрания папы. Есть мнение, что будущий папа Юлий интересовался Савонаролой и видел в нем предполагаемого союзника в своей борьбе с Борджиа, которого должен был бы низвергнуть организованный Карлом церковный собор (со времен знаменитого Констанцского собора, решавшего, который из трех тогдашних пап настоящий, и заодно сжегшего Яна Гуса, в Церкви витала идея, что собор – выше папы). Этой причиной порой и объясняют потеплевшее отношение папы и Лодовико Моро к Савонароле как к известному союзнику французов, практически другу короля: герцог писал ему любезные письма (что не мешало ему не раз тиражировать подложные письма монаха к Карлу), а папа сначала отдал под начало Тосканской конгрегации еще один монастырь, а потом (то ли в Великий пост, то ли в середине августа), расщедрившись, предложил Савонароле сан кардинала[266] – разумеется, при условии, что он будет проповедовать в соответствии с переданными ему папским эмиссаром