Чёрные тени на белой стене - Вячеслав Владимирович Адамчик

Самочувствие хуже некуда. Пью валокордин и не жду уже ни Музы греческой, ни Камены римской — никаких богинь вдохновения и поэзии.

Тонюсенькая ниточка, ухватившись за которую, хотел вытащить клубок рассказа, безнадежно оборвалась,

Говорят: пока живу — надеюсь. Но как мало уже их, надежд.

Память подсунула календарный листок 1969 года: пред­рождественская заснеженная Варакомщина, зеленовато-белые замерзшие окна соседней хаты. И уже никого нет ни в нашей хате, ни в той, соседней.

Все на Божьем свете полно алогичности и противоре­чий. Это понял еще Колумб: чтобы открыть Восток, он поплыл на Запад.

И то, что ты сделал, тебе не пойдет в заслугу: Новый Свет, открытый Колумбом, был назван в честь Америго Веспуччи, высадившегося на берегу нового континента много позднее.

С верою в Бога Колумб совершил безбожное: привез пленных индейцев и продал их с аукциона. Он хотел быть вестником открытия нового неба и новой земли, а оказал­ся родоначальником работорговли.

Как же сосуществует все в одном человеке: высокое, святое с жалким и подлым!

В сути своей человек — тот же раб, невольник в вечной жажде почестей и славы. Я, кстати, заметил это по днев­никам Толстого. Чем больше он говорил о Боге, тем боль­ше пекся о себе. Его каждодневный рефрен ЕЖБ (если жив буду) отвечает скорее постоянному беспокойству о гряду­щем бессмертии.

Через смерть к бессмертию — вот толстовская формула.

Камни — свидетели вечности. Между тем их давно сво­локли с моего родного поля.

Ночью — старичок-лесовичок Пришвин с его дневни­ком, с притворной бодростью, с игрой в любовь. Наивное философствование, война в ее далеких отголосках, с чу­жим плачем в засыпанном снегом Подмосковье.

У меня же война была близкой, с тугим, струнным сви­стом пуль у самого уха, смертью соседей, с пожаром род­ной хаты, с почерневшими трупами... По датам чужого дневника отчетливее видится и припоминается свое. Вообще, так мною читается почти каждая книга. Содержание — это болезненное переживание своего.

Пять лет я не видел П. и лет десять его не читал, и сегодня он мне приснился. Мы дрались с Г., а он, как рефе­ри на ринге, судил нас. Дрались за вещь, которую могла бы написать разве что кисть сюрреалистов — Сальвадора Дали или Андре Масона.

Впору пришлось бы мне предостережение: не читай на ночь зараженных манией величия и тех, кто плюет на свою мать.

В иных наших журналах не стихи, а копны перетертой мышами соломы.

Что написал вчера днем — не мое, что записал ночью — мое. Поэтому стоит переписать.

Смерть — это завершение начала.

Прах человеческий может лежать под недолговечным крестом, под пятью камнями (видел на кладбище в Самар­канде) или египетскими пирамидами. Но наиболее надеж­ный памятник человеку — Слово. Ибо в нем есть бессмер­тное духовное начало.

Альбер Камю долго и осторожно ходит вокруг «Превра­щения» Франца Кафки, обнаруживая в нем абсурд, дока­зуемый логикой.

Мы же, сызмала слышавшие предание о человеке, ко­торый прогневал Бога и за это был превращен им в аиста, во всяком чуде находим логику. Полет сынка-Василька на перышках, что сбросили ему гуси-лебеди, воспринимался нами как неопровержимая реальность. А сколько было пережито страха из-за вурдалаков — любителей свадебных пиров, которые в пост поехали к венцу и за грех свой были превращены в волков. Так и дрожишь, бывало, очутившись один-одинешенек на глухой дороге или в глубоком овра­ге: только бы не повстречаться с ними.

Художественное произведение — это же и есть превра­щение или перевоплощение.

Турки говорит: у нас такая земля, что копнешь — про­сочится криница, упадет зерно — взойдет дерево.

На белорусской земле, где бросишь слово — вырастет сказка.

Так было, а обернулось иначе; на нашу землю градом просыпались пули — просочилась кровь.

Не запомнил точно, но фамилия его, кажется, Найдехов. Артист, сценарист, публицист. Наверное — и гитарист. Родился полвека назад в Сибири, превращенной тогда в сплошной концлагерь. Сын или внук какого-нибудь рус­ского переселенца и украинки-изгнаннины. В телепрограм­ме «Час пик» его неожиданное заявление — как старчес­кое признание лагерного охранника: «Сталина не так понимают. Он ничего не оставил по себе».

А лагеря, тюрьмы, бронзовые памятники, которым несть числа? А безвременная смерть Купалы и укороченная, сломленная жизнь Довженко?

Однако пережитое и отстраданное не на пользу и не в науку людям. Лютая, жестокая тюрьма, обвальная смерть — все забывается ради новой крови.

Комаровка. Торговый манеж. Середина его выгороже­на — идет ремонт крыши. На щитах табличка: «Опасная зона». Поэтому мясные ряды по сторонам пустого квадра­та тесно сбились. В потоке людей не развернуться. На сто­лах — горы окровавленного мяса. Цены — спаси и поми­луй. Поэтому молодой чернявый перекупщик в зеленом, под цвет флага, переднике и красной рубахе кричит вы­сохшей, как мумия, бабульке: «С пенсией на рынок не ходи!» Бабулька смущенно вбирает в плечи седую голову и, прихрамывая, опираясь на алюминиевую трость, молча отходит. И тут же к перекупщику тянется мужчина с тем­но-лиловыми, как сливы, культями. У него черная, в се­ребре голова. Изуродованный нос. Чистая русская речь. Должно быть, приезжий. Перекупщик швыряет ему на протянутые культи какие-то обрезки. Меня пронзает вне­запная догадка: прокаженный! А что, наши границы откры­ты для всех. Даже для тех, кто, вырвавшись из лепрозо­рия, может заразить нас проказой.

Теперь, с возрастом и по зрелом разумении, уже так: наткнешься в чьей-нибудь вещи на родное, близкое сызмалу слово — и словно с матерью-покойницей поговоришь.

Сколько же можно менять квартиру, переезжать, лиша­ясь при этом рукописей и книг, ломая мебель и саму жизнь?

За пять последних лет я пережил три переселения. Су­лят четвертое — уже вынужденное, по велению сверху.

Словом, нашу жизнь кто-то ломает и корежит, требуя от нас же с покорностью и философским спокойствием принимать ее такой, какая она есть — то есть кем-то вверг­нутой в разруху.

Радость жизни не только от солнца, но и от света в нашей душе. Меркнет, угасает свечение в душе — меркнет и окружающий нас мир.

Есть люди, которые живут, таясь и прячась не только от других, но и от самих себя. Я это заметил по дневни­кам и очеркам наших народных.

Возможно, они следовали совету семи мудрецов: крепи слово печатью молчания, а молчание — печатью благопри­ятного момента. Однако многие из них подходящего мо­мента не дождались, а может, и не хотели, отчего вся правда жизни осталась за печатью молчания. А за сокрытие правды