Чёрные тени на белой стене - Вячеслав Владимирович Адамчик

«недостойности и непристойности» (посмел задеть Ленина) Ивана Бу­нина и как насмехается над его «жалостью» (Нобелевская премия) и старческим «эротизмом» («Темные аллеи»), А у самого, как кто-то заметил, ни единого стихотворения о любви. Это ведь тоже о чем-то говорит. Не «бабье» ли лицо, которое подметил Вампилов, тому причиной?

А между тем жил автобиографической вещью — «Паном», страшными картинами разоренного гнезда или, как сказал сам, «картинами обезлюдения, одичания и унылости».

Быть до конца правдивым ему, наверное, мешал орден Ленина, которым облагодетельствовал его Сталин и о ко­тором слагались приличествующие случаю строки: «Ради радостного дня Не пришел, не встретил даже (отец). Ты б уважил не меня, орден Ленинский уважил»... Не придавали ему, конечно, смелости и неоднократные напоминания о кулацком происхождении.

Однако надо отдать должное и тому, сколько пережил и вынес он, вступаясь за того же Солженицына, который тем не менее заплатил ему недобрым словом.

Поистине, за добро добром не платят.

Возвращаясь в юношеские, подернутые дымкой дали годы (жутко подумать — полвека назад), под шорох вечер­него дождя взял в руки скромную розовато-выцветшую книжечку Змитрока Бядули с теми сызмальства знакомы­ми рассказами «Пять лыжак заціркі», «Малыя дрывасекі», «Летапісцы», «Віхор».

Наивно-умиленная проза, которая так трогала юную, распахнуто-чуткую душу, сегодня вызывает не злой, чуть-чуть сочувственный смешок.

Лучше других написана, несмотря на литературную расцвеченность, новелла «Віхор». Благодарно, доверчиво вос­принимаешь и этот повтор (рефрен) в устах местечковою возчика-балагола: «Ах ты-ы-й... баламут! И-ха-ха!» Слы­шишь тоненький мелкий смех и видишь, как старческая дрожащая шершавая рука гладит бархатную шею питомца. И даже ошушаешь, как сизоватые мягкие губы жеребки берут из дедовской ладони черствый хлеб.

Если бы не наивная, очень уж фантастическая концовка, новелла была бы бесподобной, просто-таки ослепительной блесточкой нашей не столь уж богатой на классичес­кие шедевры национальной прозы.

А из стихов Бядули почему-то помнится всего одна строчка: «Дазволь цябе любіць, як кветачку еа полі». Heт! И еще: «Начлежнікі пяюць...»

Меня поначалу книги учили, о чем надо писать, потом — как писать, теперь же подсказывают, как не надо писать.

Жаль, что последнюю истину я усвоил слишком поздно.

Евреи подсчитали, что в их святой Книге шестьсот со­рок семь тысяч триста девятнадцать букв. И каждую бук­ву смиренный еврей должен был вычислить, взвесить, за­учить и проверить. Как сказал их цадик (верховный жрец) Маркс: «Он (еврей) эмансипировал себя не только тем, что присвоил себе денежную власть, но и тем, что через него и помимо него деньги стали всемирной властью, а практичный дух еврейства сделался практичным духом христианских людей (народов)».

А мы же, белорусы, и денег не нажили, и святой Книги по буквам на белорусском языке не выучили. И слушаем­ся цадиков. А цадик отменяет то, что определено Богом.

Между тем, как учат основатели хасидизма, добро и зло не в Боге, а в человеческих поступках.

«Победим великодушием». — сказал Федор Достоевс­кий. Но о ком это? О России? О Беларуси и то подобного не скажешь. А она, кстати, не завоевала, не покорила ни одного народа, ни одной страны.

У того же Федора Достоевского: «Всё в будущем столетии... Новая поэма. Две великие идеи бунта и смирения, они требуют подвига, великолепной материи». Это книга не о сегодняшней ли Беларуси? Но кто напишет? Те десять авторов, о которых пекутся структурные власти? Эти книги еще в зародыше. Но они, наверное, есть.

А вчера с нами в застолье сидел молодой мужчина, отслуживший на флоте двадцать восемь лет (мичманом) и не забывший, не отвергший родного слова: оставаясь русским писателем, он издал книжечку рассказов в «Бібліятэцы часопіса «Маладосць». Ему 51 год. Он ровесник тем белым облакам и тем косматым теням, что проплывали над моею юношеской головой, затуманенной розовыми надеждами, сладкими мечтами о географических открытиях или звез­дных путешествиях.

Двадцать восемь путешествий и то, кажется, многова­то. А двадцать восемь лет в морских плаваньях?! О, сколь­ко в жизни такого, что прошло мимо, чего я не изведал, не повидал!

Адам Мицкевич в одном из писем: «Должна там быть жизнь, где москаль рубанет топором». Жизнь на кровавой ране. И Польша ее изведала.

Пора вечернего стрекота кузнечиков, скрипучих, как хром, гороховых стручков в горсти, влажных боровиков на мягком голубовато-сером мху среди пирамидальных кус­тов можжевельника, увитых тяжелой, как кольчуга, рос­ной паутиной, молодой бульбы с укропом и пупырчатых сладких огурцов.

И пора огрузшего от налитого колоса, начинающего желтеть жита, что полегло на затравяневшую межу или дорогу. Пора наточенных серпов и сладковато-пресного запаха первой зажиночной горсти. И нашей стародавней песни. Но ее уже нет. Заныла душа, а песню сменили гро­хот там-тамов и татарский базар.

Сено пахнет сном. Это из стихов Юзефа Чеховича. А его же две строки

Цёплы водар выплывае з пякарняў.

А цішыня з замкнёных брам

воскрешают в моей памяти узкую, мощенную булыжником Немигу с двухэтажными каменными домами, низкими туннелями подворотен, теплый дух свежего хлеба из недалекой пекарни и самого меня, полуголодного, в пятой тесной комнате университетского общежития.

Читаю Достоевского. В «Дневнике писателя» много дури, особенно про великоросса, который на полном серьезе сравнивается со сказочным Ильей Муромцем. И почему-то он, великоросс, как недавний советский депутат, слуга всем и всякому. Задумываешься: кому же он служил? За­воевывая Урал, Сибирь, Кавказ, Прибалтику, сколько ис­требил и обратил в рабство, как тогда говорили, иновер­цев — не счесть.

Мимолетная человеческая радость — две увиденные молодые ласточки. Сидя на проводе, они повернулись друг к дружке клювиками, а потом положили одна на другую головки, как сестры в беде или кручине.

Как милы сердцу эти славные пичуги, и как огорчают чумазые драчливые и проказливые дети.

Дневники Панченко откровенны, даже запальчивы. Как рефрен — примесь газетной публицистики. Бесконечные имена — как сушеные грибы в низке. Среди них, конеч­но, немало червивых.

Он отчасти сталинист. Хотя как знать, чего больше было в их поколении: боязни или привычки. Привычки даже к крови и жестокости. А может, некая доля солдафонства: вводила в искушение сила власти, непреложность прика­за, пусть и неумного. Не зря же и ему, поэту Пимену Пан­ченко, не раз хотелось, чтобы всемогущая рука в рыжих веснушках стукнула по столу.

И все же стихи его я когда-то выше других ценил и многие знал наизусть. «Гарачыя вятры», помнится, выме­нял за солидный дореволюционный фетовский том в зе­лено-мраморном переплете и с кожаным корешком.

Я ценил белорусское стихотворное слово. И молодую искристую поэзию Пимена Панченко. Он для меня, если говорить по