Чёрные тени на белой стене - Вячеслав Владимирович Адамчик

моего деда Янки Шайбака, который, посадив на воз младших детей, тронул­ся вместе со всею деревней в белый свет. В Кошелевском лесу перед Новогрудком, где застрял и остановился на ночлег беженский обоз, от воза отбился трехлетий маль­чонка, мой будущий дядя Юзеп. Его всю ночь искали в сутолоке людей, тесно сбившихся подвод, в темноте осен­него леса и, найдя уже под утро, решили вернуться домой, Как припоминала мать, остальные Шайбаки — дедов же­натый брат Иосиф, незамужняя сестра Розалия (Разэля) — поехали дальше. Судьба беженцев забросила их ни много ни мало на Волгу, в мордовский город Бугуруслан.

Безвозвратным оказался тот далекий путь: беженцев ждали революция, гражданская война, голод, холера. Спу­стя семь лет в сожженную родную деревню вернулась толь­ко одинокая Разэля.

Еще одна книга о путях-дорогах, выпавших белорусам, остается ненаписанной.

Пытался читать рериховское «Сердце» — скучища и тавтология о людских надеждах и счастье.

Нашел, наконец, новомировские книжки с дневника­ми Геббельса. У этого «доктора» фраза куда более энергична и образна. Да и завязка дневников, как в настоящем детективе, что и должно было завершиться известной развязкой — гибелью их «героя». Разве не заинтригует такой например, пассаж: «Пусть эта тетрадь послужит тому, что­бы я стал яснее духом, проще мыслями, более доверчивым в надежде, пламенным в вере и скромным в речи».

Рерих даже более агрессивен: «Великая, узкая (вероят­но, в смысле определенности цели. — В. А.) и напряжен­ная борьба. Мы знаем, как натиск (напряженность) одних приводит к усилению других. Если предлагают копить энергию, значит, силы собраны для битвы. По всему миру разлит пожар. В сравнении с теперешним минувшая вой­на — ничто».

Геббельс месяц спустя тоже наберется решимости и отваги. У него уже звенит натянутой струной: «Нам в Германии не хватает крепкой руки. Мужа!!! Бисмарк, вос­стань!»

И наконец фонтаном бьет бредовая безоглядная реши­мость: «Квинтэссенция нового человека — мы, молодые, без роду и традиций. Мы — соль земли!»

Уже не удивляешься, слыша напористо-воинственную геббельсовскую фразеологию из уст молодых волков (тер­мин Гитлера), что вывелись в бывшем комсомольском ло­гове, где так старательно растили и пестовали будущих лидеров. Просто человек агрессивной стае был не нужен. Нужен был вольф — волк со зверино-наивными хищными глазами. И послушный, раболепный народ в один голос кричит: «Восстань!»

«Традиционная болезнь русских беллетристов — пешеходность фантазии, сюжетная анемия, все ушло в живо­пись», — так жестко оценивал современную ему прозу Евгений Замятин. Думаю, что такой же резкий, но спра­ведливый упрек можно адресовать и польской литературе, хотя там авангард был в моде, не говоря уже о белорусской.

Но модернистский, пусть себе и талантливый поиск инженера-судостроителя (строил самый большой ледокол «Ленин») на арене литературы только подтверждает, что новая дорога хороша, когда открывает простор движению, а не перегорожена железным каркасом сверхмощных кон­струкций.

Принимая короля Владислава в своем укромном дворе под Зельвой (Деречин) — а был еще знаменитый краси­вый дворец под Ружанами, — князь Сапега выставил на пасхальный стол четыре — по числу времен года — зажа­ренных диких кабана с начинкой из колбас, поросят и окороков, двенадцать — что равнялось числу месяцев — оленей, на золотистых рогах которых красовались зайцы, тетерева и фазаны с дрофами, и 365 белорусских пирогов-баб, украшенных цукатами и расписанных арабесками.

Посуды и приборов — серебряных ножей, вилок, чаш — иной раз не хватало, поэтому приглашенная именитая шляхта с окрестных дворов приезжала на торжественный банкет со своей посудой.

Вышколенные гайдуки в нарядном многоцветном убран­стве разносили заморские вина — кипрские, венгерские, итальянские, испанские. Помимо нектара, легендарного олимпийского напитка (то же, что амброзия), наверняка был и белорусский джин, чисто мужской алкоголь, — зна­менитая бытеньская можжевеловка. Не обходилось, разу­меется, и без пейсаховки (сливовицы) — кошерной водки под «рыбу по-еврейски».

Забот и хлопот хватало не только гайдукам, но и стольнику с кравчими и пивничими. Можно вообразить, сколько шляхтичей, павших жертвами такой щедрости, валялось по углам палат или взахлеб постанывало на ска­мейках отсыревшего ночного парка.

Почему-то хочется увидеть все это вышедшим из-под пера будущего белорусского Рабле.

Говоря о нашем белорусско-славянском гостеприимстве, не могу не вспомнить и тот куда более скромный банкет­ный столик, за которым угощал молодых белорусских по­этов Купалу и Коласа сверженьский ксендз, и как бил в колокола не приглашенный в застолье и тем обиженный поп-сосед. Как известно, в Свержене напротив костела высится церковь — два вечных и неодолимых символа раз­деления белорусов.

Проснулся как бы под приглушенный далекий гром, только не надо мною, а подо мною, — прошел первый поезд метро. Опять раскрыл дневники Юрия Нагибина. За ка­кой-то особый шик или сверхоткровенность выдается пло­щадная брань, жаргон московской подворотни, словечки блатарей и лагерников. От иных страниц разит, как от сви­нячьего хлева. Остается удивляться, откуда взялся этот боров, ослепленный страстью насильника? Человеческие обиды, боль подменены интригами, сплетнями и неутоли­мой жаждой скрещивания.

И все это замазывает или затеняет толику правды о брежневско-андроповских временах, когда диссидентов (прежде этим словом обозначали иноверцев) «черные вороны» отвозили в психушки. Веришь написанному о духовной драме и безвременной смерти на глухой, ок­руженной лесом подмосковной даче Юрия Казакова, как и о непробудном пьянстве не известного мне прозаика Кравченко. Если б не эта грязь и нечистоты, что жел­тыми пятнами проступают на отдельных страницах кни­ги!..

Полная луна — как молочно-белый фонарь на черном, просмоленном столбе. Обтекаемые стрижи, как скобки подков, под малиновыми облачками. Ярко-алые тюльпа­ны на тонких ножках, пламеневшие днем, закрылись к ночи, превратившись в четырехугольные рюмочки-чарки.

Бело-розовый, с дымком цвет яблонь. На зеленой гру­ше — блюдца нежно-белых соцветий. В пышных венках черешня.

Работаю, как на барщине, только без понуканий тиуна или надсмотрщика. Не пишу, даже забываю о дневнике. От восхода до заката — согласно уставу о повинностях бояр, слуг и крестьян. Руки загрубели, как у сельского кузнеца или у мостильщика дорог.

И надо всем тишина — как продолжение вечности.

С чего и по какой ассоциации увиделось родное поле в сиреневом тумане, росные зеленя, лес на круглом ка­равае холма, треугольные пирамиды валунов вдоль до­роги, лисица, рыжим языком пламени мелькнувшая возле них, и... двоюродный брат Ладак с его стыдливой улыб­кой?

Жив ли он там, в чужой, а может, ставшей уже своею Америке, он, прошедший солдатом войну, а скитальцем — целых четыре континента?

Если зеленеют всходы, то здесь побывал сеяльщик.

Если налилось зерно, то должен прийти жнец.

Если хлеб на столе, то и едок с ломтем в руке.

Жизнь чревата смертью, а смерть порождает жизнь.