Ренард. Щенок с острыми зубами - Дмитрий Шатров

Но тот и не ждал приглашения, зашёл, как к себе домой и остановился посередь главной залы.

- Мир этому дому, — молвил он, перекрестившись на крест, висящий над каминной полкой. — Слышал, госпожа де Креньян разрешилась от бремени? Удачно ли? Здоров ли младенец?

- Д-да, благодарю, — пробормотал хозяин, всё ещё не понимая, куда клонит священник. — Всё закончилось благополучно, слава Всевышнему.

- С кем могу поздравить? — продолжал допытываться тот.

- Сын, — невольно улыбнулся де Креньян и от полноты чувств уточнил: — Мальчик.

- Мальчик — это хорошо, — одобрительно покивал настоятель, слегка выпятив нижнюю губу. — Времена нынче неспокойные, Триединый, как никогда, нуждается в защитниках истинной веры. Он же у вас младшенький?

- Да, второй, — подтвердил хозяин усадьбы.

- Значит, так суждено, — важно подытожил отец Онезим и шумно потянул носом. — Приглашали кого?

Он задал вопрос между прочим, но его глаза стали колючими — в доме всё ещё витал аромат чабреца и резкий запах жжёного можжевельника.

- Приглашали, отче, — не стал отпираться де Креньян. — Роды обещали быть тяжёлыми, и я счёл возможным попросить тётку Клодину о помощи.

Настоятель поджал тонкие губы, высокий лоб прорезали морщины, взгляд ощутимо потяжелел.

- Не к лицу благородному прибегать к услугам ведуньи, сын мой, — процедил он с едва скрытой угрозой. — Почему меня не позвали? Триединый благоволит к своей пастве, а я Провозвестник Его. Елеосвящение гораздо действеннее всякой запретной ворожбы. Или ты сомневаешься в силах Господних, несчастный?

В воздухе запахло грозой, и хозяин поместья внутренне обмер. Неужели всё-таки его вчерашний поступок открылся?

- Ни в коей мере, святой отец. Моя вера в Триединого крепка как никогда. Просто вас по пустякам не хотел беспокоить, — заверил его де Креньян, стараясь говорить твёрдо, а смотреть прямо.

- Рождение слуги Господа не пустяки, хорошенько это запомни, сын мой! — отец Онезим назидательно поднял указательный перст. — Тем более, если этот слуга из благородного рода.

Пока де Креньян соображал, что ответить, клирик неожиданно сменил гнев на милость.

- Ну да ладно, не вижу здесь большого греха, — заявил он внезапно подобревшим тоном. — Клодина, хоть и ведунья, но службы посещает исправно, и в подношениях служителям Господа не скупится. Добрая дочь церкви и до сих пор ни в чём дурном не замечена. Можжевеловое дерево угодно Господу, а взвар с мятой и чабрецом я и сам люблю отведать, особенно с цветочным медком.

Клирик выжидательно посмотрел де Креньяну в глаза, и тот его понял правильно. Причём с большим облегчением.

- Симонет! — гаркнул хозяин усадьбы.

- Да несу уже, несу, — тут же послышался ворчливый ответ и следом недовольное бурчание. — Гоняете старую женщину почём зря.

Кухарка, как всегда, подслушивала, но так даже лучше вышло — быстрее незваного гостя спровадят.

Симонет принесла перевязанный тряпицей горшочек, сунула тот святому отцу, да так и осталась стоять, вперившись в него недобрым взглядом и скрестив руки на пышной груди.

- Спаси вас Господь, дети мои, — падре благословил обоих и степенно удалился, бросив напоследок через плечо, — А с крещением не затягивайте, сын мой, буду вас ждать с нетерпением.

Симонет повременила, пока клирик отойдёт подальше, смачно плюнула ему вслед и с треском захлопнула дверь.

- И как только такого лю-каркуля мать-земля носит? — ворчала она, пока возвращалась на кухню. — Мёд он цветочный любит! А что он не любит, проглот? И как в него влезает-то столько? Тьфу, пропади ты пропадом!

***

Де Креньян устало выдохнул и утёр вспотевший лоб рукавом — на этот раз обошлось. А ведь он уже думал, что Триединый прислал своего Провозвестника с наказанием. Но отец Онезим, как всегда, просто заглянул за дармовщинкой. И впрямь, как его Триединый терпит? Или Господь не такой уж всеведущий, как толкуют священники?

Де Креньян поспешно отогнал крамольные мысли, привычно перекрестился и задержал взгляд на символе веры…

А ведь он застал времена, когда вместо бесполезного куска полированного дуба, здесь висел щит с гербом его рода. А на стенах среди голов оленей, лосей и вепрей было полно символов рыцарской доблести предков. Мечи, секиры, булавы. Доспехи, добытые в боях. Но их ещё при отце сняли. Головы животных, правда, остались, но сейчас и охота уже не такая. Раньше это целое событие было. Торжественный ритуал в честь Сейшамни Левтисикай. Богиню охоты просили об удаче и благодарили кровью добытого зверя. Да и звери сейчас не чета нынешним… Взять хотя бы того сохатого с рогами почти на половину стены. Эх, были же времена…

Де Креньян ещё раз вздохнул.

Его предки за десять поколений доказали право на благородную приставку к имени. Особых титулов, земель и наград, правда не обрели, но и своего исконного не растеряли. Ведь изначально благородный он кто? Защитник рода — доблестный всадник — шевалье. Дворянин. А раз смог сохранить, значит, дворянин по праву. Но если не кривить душой, то жаловаться на времена грешно. Хоть по новой вере возьми, хоть по старой. Семья де Креньян и не бедствовала никогда. Всякое, конечно, бывало, но с фамильного аллода кормилось население трёх больших деревень, яблоневый сад давал такие урожаи, что для сидра не хватало бочек, а виноградник считался лучшим в Восточном пределе. И это не считая пятисот акров леса, полноводной реки и нескольких глубоких озёр. Так что не голодали.

А насчёт богов… Ну раз сам король не чурался Триединого, то и вассалу его не пристало.

Де Креньян отбросил тяжёлые мысли и направился в спальню — проведать жену и ребёнка.

***

Через день Орабель почувствовала себя лучше и с крещением не стали тянуть. Де Креньян спозаранку навестил настоятеля, испросил дозволения и, немедля, вернулся за домочадцами.

Заложили сразу две повозки. Ту, что подобротнее — хозяйскую — украсили разноцветными лентами, внутрь набросали свежего душистого сена, сверху покрыли оленьими шкурами. Эта для госпожи с младенцем и девочек. Вторую — обычную деревенскую телегу — загрузили угощением для народа.

Де Креньян помог устроиться семейству и кивнул эконому:

- Трогай, Тибо.

Тот залез на передок и щёлкнул хлыстом. Следом со двора вывел вторую телегу конюх Люка, сразу за ними хозяин — верхом. Жильбер же сказался больным и остался дома. Он не сильно радовался рождению брата и всячески давал родителям