Опять 25! - Юлия Валерьевна Набокова

гудящую от боли макушку. Вроде крови нет. Аполлинария закрыла зеркальную дверцу, и из отражения на нее испуганно глянула хмурая Ксюшка. Все‐таки разбудила девчонку, не дала выспаться, обругала себя она, оборачиваясь.

– Ксюша, детка… – От звуков чужого, пронзительно‐звонкого голоса она прикусила губу. Хуже того – в ванной, кроме нее, никого не оказалось. Дверь была заперта на щеколду.

Аполлинария медленно развернулась к зеркалу и уставилась в округлившиеся от ужаса глаза девушки, которая была ей прекрасно знакома. Та, кого она в первую минуту приняла за Ксюшу, была ее собственной двадцатипятилетней копией со старой фотографии. Только сейчас она была цветной, испуганной и живой.

– Боже мой! – только и смогла выдохнуть Аполлинария.

Губы ее молодого двойника повторили ее слова, а она сама поморщилась от боли в прокушенной губе. Двойник сделал тоже самое и оскалился во всю пасть, сделавшись похожим на вампира. Аполлинария в испуге отпрянула от зеркала, перестав растягивать рот и щупать крепкие белые зубы, которые каким‐то образом выросли у нее за ночь. Двойник тоже попятился и закрыл рот. Аполлинарию замутило от внезапной догадки. Она поднесла руку к зеркалу – и двойник протянул руку навстречу. Бежевый маникюр с белыми звездочками, сделанный на днях, сохранился. Только рука стала более узкой, гладкой и белой.

– Я схожу с ума, – в панике пролепетала Аполлинария и услышала все тот же незнакомый голос – молодой и чистый.

Спокойствие, только спокойствие. Она часто задышала – зеркальный двойник копировал ее действия.

– Это не я. – Аполлинария замотала головой, и коса тяжело хлестнула ее по плечу. – Я сплю! – Она с силой дернула эту косу, вспомнив, что отстригла ее через месяц после похода в фотоателье и с тех пор больше никогда не носила длинных волос. Боль в затылке была настоящей, она громко охнула и попятилась к двери, глядя, как постепенно удаляется в зазеркалье ее насмерть перепуганная двойняшка.

Вот и все, обреченно поняла Аполлинария, прислоняясь к закрытой двери и не в силах отвести взгляда от отражения. Маразм подкрался незаметно. Больше всего на свете она боялась утратить способность ходить и стать обузой Ксюше или лишиться разума, как ее старинная подружка Фрося. И вот теперь уже она сама сходит с ума. Кажется, что все помнит и по‐прежнему здраво мыслит, но при этом видит себя помолодевшей на полвека.

Дверь содрогнулась от стука.

– Ба! С тобой все в порядке?

Аполлинария в панике заметалась, переводя взгляд с зеркала на дверь. Зрительная галлюцинация никуда не делась, что же делать? Нельзя, чтобы Ксюша считала ее сумасшедшей!

– Бабушка? – Волнения в голосе внучки прибавилось, стук в дверь стал настойчивей.

– Да‐да! – хрипло выкрикнула Аполлинария и испуганно зажмурилась от звука чужого голоса. Ее голоса пятидесятилетней давности.

Однако Ксюша, похоже, ничего не заметила.

– Ну ладно, – донеслось из‐за двери. – Выходи, я пока чайник поставлю.

Значит, вся эта мистика и впрямь происходит только в ее воображении, немного успокоилась Аполлинария. Нужно просто сделать вид, что ничего не изменилось, что она все та же семидесятипятилетняя Аполлинария Осетрова. Вести себя как ни в чем ни бывало, как будто ничего не случилось, чтобы Ксюша ничего не заподозрила…

Она машинально дотронулась до ссадины на макушке, и в сердце затеплилась робкая надежда. Может, все дело в том, что она ударилась головой? И тогда ее временное помешательство пройдет раньше, чем заживет ранка под волосами? Как бы там ни было, надо вести себя как обычно. Собраться, успокоиться, открыть задвижку, пройти в кухню, сказать: «Доброе утро, Ксюша! А я оладушки пожарить собиралась, подождешь?»

Аполлинария успела произнести только:

– Доброе утро!..

Ксюша, стоявшая к ней спиной у раскрытого холодильника, резко обернулась, выронила пакетик со сливками, расплескав его по полу, и пискнула:

– Мама!

Аполлинария нервно запахнула шелковый халатик, отметив, что налившейся до полного четвертого размера груди в нем тесновато. Не может быть, чтобы сумасшествие было заразно и внучка ее не узнала.

– Ксюша, это я, бабушка! – Молодой голос прозвучал звонко и фальшиво, и Аполлинария кашлянула и повторила дребезжащим голосом: – Бабушка я.

Ксюша попятилась к окну и завопила пожарной сиреной:

– Бабушка!!!

Аполлинария шагнула к ней.

– Детка, успокойся, я здесь.

Загнанная в угол Ксюша внезапно схватилась за чугунную сковороду, стоявшую на плите, и пошла в наступление.

– Где бабушка?

– Я… – пролепетала Аполлинария, пятясь.

– Вы кто такая? Вы как здесь очутились? – Ксюша надвигалась на нее с отчаянной решимостью. Внезапно ее глаза округлились. – Почему на вас бабушкин халат?! – хрипло спросила она.

– Это мой халат, – возразила Аполлинария, и в тот же миг ее милая внучка окончательно превратилась в опасную фурию.

– Ба! – в тревоге завопила Ксюша, размахивая сковородой. – Ба, отзовись! Что ты с ней сделала, бандитка? Если ты обидела бабушку, я тебя убью!

Расчувствовавшись от такого беспокойства, Аполлинария замешкалась. А вот Ксюша не растерялась и занесла сковороду, явно намереваясь засветить ею Аполлинарии в лоб. «Осторожней с желаниями, – прозвучал в голове Аполлинарии голос ведущего. – Ведь они могут исполниться!» Ее желание снова стать молодой невероятным образом сбылось, успела подумать Аполлинария за секунду до удара, и теперь она погибнет оттого, что собственная внучка размозжит ей голову. Она зажмурилась, но сковорода вскользь прошлась по ее плечу и со звоном упала об пол. Раздался жалобный стон Ксюши – она поскользнулась на разлитых сливках и рухнула к ногам Аполлинарии.

– Ксюша, детка! – Аполлинария бросилась на помощь, протянула руку.

Но Ксюша опять схватилась за сковороду и погнала Аполлинарию в коридор.

– Воры, грабят! – трубила она, загнав ее в угол. – Куда бабушку дели?

– А я, по‐твоему, кто? – защищалась Аполлинария, швыряя в нее сапогами.

– Проходимка, мошенница! – неистовствовала Ксюша. – Я сейчас полицию вызову!

Она попятилась к телефону, стоявшему на трельяже, и уже схватила трубку. Встречи с участковым Ваней Кулебякиным Аполлинария допустить никак не могла. Ваня только на днях жаловался, что скучает на работе, и рассказывал, как мечтает о настоящем расследовании. В дело об исчезновении пенсионерки Аполлинарии Осетровой он вцепится, как голодный бультерьер, и не угомонится, пока не выяснит правду. Появись здесь Кулебякин, у Аполлинарии два пути – или в кутузку, или в дурдом. Не для того она хотела стать молодой.

– Прости, Чебурашечка! – пискнула она и всем весом налетела на внучку.

Не ожидавшая такой прыти Ксюша выронила трубку, но сковородку не выпустила. Завязалась борьба.

– Да уймись же, детка! – умоляла Аполлинария, тесня внучку пышным бюстом. – Это же я, твоя бабушка. Давай поговорим спокойно.

– Бабушка? – взревела Ксюша. – Да ты на себя в зеркало посмотри, лошадь Пржевальского!

Обе одновременно повернулись к зеркалу, перед которым боролись. Из отражения на них