Стать Человеком. Мемуары - Таисия Арсентьевна Устименко

делал эти поездки, то привозил нам, домашним, всем гостинцы. Тетке или на платье, или шаль, или какой-нибудь шарф или платок, Мане девочке привозил или куклу, или мяч, бабушке тоже или на платье, или платочек, или какие-нибудь башмачки. А мне первый раз, как я у них поселилась, привез из своей поездки, тогда только что появились чугунные черненькие карманные часики. Эти часики были у некоторых девочек. Их носили на черных шнурках и под фартуками, а часики прятали за пояс фартука, в пришитый карманчик. Иметь такие часы это было сверх счастья. В нашем 4м классе только и было у 2х девочек. И вот мы так все завидовали им. И все на уроках, когда было особенно страшно сидеть и ждать конца урока, то всё всякими там знаками спрашивали у обладательниц этих часиков, сколько минут до звонка – конца урока. И вот, живя у тетки, вдруг и у меня появляется такое счастье. Какая цена была на эти часы, не помню, но, видно, дорого по тогдашним ценам, около 2х рублей. Был и такой случай, что дядька привез всем подарки, как говорили, гостинцы, всем он дал открыто, а мне в отсутствии тетки позвал и подарил мне серебряный позолоченный перстенечек с бирюзовым камушком. И сказал, чтобы я тетке не показывала, а спрятала к себе в сундучек. Ну я так и сделала.

Каждый раз вечером мы пили чай. Тетка сидела за самоваром, дядька по другую сторону, и мы с Маней, а бабушке я относила чай к ее кроватке и там её поила чаем. После чаепития, прочитав благодарственную молитву, мы с Маней должны были у тети и дяди целовать руки, тоже благодарение. Всё это выполнялось. Нужно сказать что дядька не часто, но раза 2—3 в год напивался пьяным. Когда он был пьяный, то сильно буянил, все, что ни попадало под руку, бил, ломал, разгонял всех. Тетка старалась его, как она говорила, его утихомирить, но он буянил. И вот это, я вспоминаю, случалось раза 2 или 3 за мою жизнь у них, он напивался и буянил. И вот и я его, и Маня уговаривали, нас тетя подсылала к нему, чтобы он не ругался и ложился спать.

Было, как мне вспоминается, иногда так, что он, дядька, расходится, все сокрушает, а тетя мне скажет, подойди, Таиса, уговори дядю, чтобы он успокоился и шел спать. И я к нему подойду, он меня не трогает. И все гладит по голове, а я его уговариваю, чтобы он спать ложился, и он как-то на мои уговоры соглашался, и мы его с Маней подводили к кровати, и он сваливался и, успокоившись, засыпал.

Тетя, видя, что он пьяный так успокаивается, когда я его уговариваю не ругаться, подсылала меня 2—3 раза к нему, чтобы я его успокоила и приводила его к постели и укладывала. Он успокаивался, причем своими пьяными руками обнимал меня и пьяными губами целовал, но скоро засыпал, и наступала тишина и спокойствие. Утром, не знаю как, уж они с теткой отправлялись на базар, и так всё проходило.

Не могу не записать, немного с отступлением, еще случай такой в моей жизни. У нас в городе Острогожске жил мамашин родной брат. Жили они вдвоем с женой. Детей у них не было. И вот, когда умерла моя мамаша, то люди говорили, что вот, теперь Таиску возьмет дядя Семен, и будет она у них как за дочь. Ведь детей у них нет. Но дядя Семен меня не взял и вообще даже не поинтересовался моим существованием. Был он в городе гробовщиком, сам делал для покойников гробы, их украшал, обивал или красил, смотря по состоянию, видно, умершего. Имелось у него и все необходимые сопровождающие по тогдашнему обычаю вещи для покойника. Дядя Семен имел свой большой дом, одноэтажный, большой двор, во дворе с навесами сарай, а под этими навесами были сложены доски и сделанные из досок гробы. Во дворе по проволоке бегали 4 или 5 цепных собак, берегли его добро.

Никогда никого у них не было. Я помню, и насколько себя я помню, каждый год, это было один раз в году в так называемый прощеный день, перед великим постом. Вот в этот прощеный день мамаша всегда брала меня с собой к дяде Семену и там, значитъ, нас поили чаем с малиновым вареньем, и тетя угощала блинчиками со сметаной или с вареньем. Я хотя и боялась дядю Семена, он на вид был очень суров, но, вспомнив, что будем с мамашей есть блинчики и чай пить с вареньем, я охотно шла. Дом у дяди Семена был, видно, большой, но нас всегда принимали в одной комнатке, где стоял стол, за которым мы пили чай, и перед этой комнаткой, маленькая кухонька. А из комнаты, где мы чаевали, была ещё дверь с 2мя створками, но она всегда была заперта, видно, на ключ, и я ещё, помню, становилась на цыпочки и старалась посмотреть в замочную дырочку, в ту какую-то волшебную запертую комнату. Иногда мне удавалось разглядеть, когда дядя Семен выходил из комнаты, а если он был в комнате и я собиралась глазеть в замочную дырочку в двери, то он меня гнал от дверей.

Когда же мне удавалось туда проникнуть глазом, то я видела большую комнату, устланную коврами, с мебелью креслами и диваном, круглым столом и на столе высокая лампа с красивым каким-то стеклянным розовым абажуром, стояла и кровать убранная с красивым покрывалом и множеством подушек. Вот что у меня осталось в памяти. Я думаю нужно записать, как и происходило прощение. Когда мы отопьем чай, закусим блинчиков, все мы 4 человек становились на колени перед образами и клали земные поклоны, а дядя Семен читал какие то молитвы. После этого моления мамаша подходила к дяде Семену, становилась на колени и кланялась ему в ноги, прося у него прощения, потом к тете она мамаша подходила и тоже кланялась в ноги и просила прощения, а потом они, дядя и тетя, просили прощения у мамаши. Потом дядя и тетя садились, и я тоже им кланялась в ноги и целовала у дяди и тети руки, они же у меня прощения не просили. Зачем это, почему это делалось, я не имела никакого понятия, да она, видно, и мамаша не знала, а так уж было заведено и она, как младшая, да к тому же ещё бедная вдова уже, ходила к дяде и кланялась ему в ноги на прощеный день. К чему всё это я описываю, а вот к чему.

Когда я жила у тети Вари, была я в 4м классе. Мы в 3м я, тетя и Маня по пятницам еженедельно ходили в баню.

Баня у нас в городе по пятницам была женская, а по субботам мужская.

Вот как-то раз пошли мы с тетей в баню и там повстречались с моей тетей женой дяди Семена. Ну я там за ними тетками ухаживала, воду им подносила, спины терла. Вот тетя, забыла, как её звать, дяди Семена и говорит, чтобы я когда-нибудь в субботу под воскресенье пришла к ним и там у них переночевала и чтобы почитала им дядины Семена какие-то книжки. Чтобы побыла у них воскресенье, забрала свои учебники и от них в понедельник пошла в гимназию.

Моя тетя Варя на это не возражала и сказала, что вот завтра в субботу я приду к ним с ночевкой. Дома мне тетя говорит, пойди, пойди, Таиса, к дяде Семену, может, чего-нибудь они тебе ткнутъ на твоё сиротство. И вот я в субботу уже под вечер собрала свои учебники и направилась к дяде Семену. Нужно мне было подняться немного на взгорье, а жил он, дядя, от нас далековато. Вот я поднялась и что-то остановилась. Ноги у меня как-то не хотят двигаться, чтобы итти к дяде, да и что-то у меня голова заболела, и я остановилась и не двигаюсь вперед. К дяде итти меня какой-то страх берет, да и ноги как онемели, стою и думаю, а как я вернусь к тете Варе, она меня начнет ругать, что вот я не пошла. Думала я, думала, да и повернула