Рубин для мастодонта - Светлана Аркадьевна Лаврова

портрет в молодости. Еще на каминной доске помещались тарелочка с нарисованными руинами, на ней резная шкатулочка из кости динотерия, на ней – овальная фарфоровая коробочка непонятного назначения, на ней – бисерный шнурок с хрустальным шариком на конце. На краю валялись пара писем и стояли два канделябра, разукрашенных эмалевыми вставками с ирисами*, а за канделябрами, задрапированное по краю, крепилось зеркало, чтобы зажженные свечи в нем красиво отражались. Уфф! С камином покончено, пошли дальше.

Левее камина висел отполированный череп платибеладона*, собственноручно добытого хозяином дома. Вообще-то считалось не принято вешать охотничью добычу в гостиную, ей место в кабинете хозяина или в столовой, а гостиная – территория дам. Но деревенский мастер на все руки Джок Симонс так разукрасил этот череп вырезанными по кости орхидеями и розами, что он уже совершенно не походил на череп, а выглядел редкостным ажурным украшением. Особенно удались мастеру длинные челюсти и бивни зверя – все кружевные, увитые вырезанным плющом, а по краю – листьями аканта и ягодками земляники. Для пущей красотищи в правую глазницу черепа протянули розовый атласный бант с золоченой бахромой и висюльками, и череп засиял прямо-таки королевским великолепием.

Еще левее и ниже черепа, оставляя на виду узкую полоску обоев, разрисованных позолоченными букетами, перевязанными алыми лентами, висел портрет генерала Гордона*, героя Сарматской войны*. Генерал неодобрительно косился на платибеладона, но активно не возражал. Художник не пожалел красок, и ярко-синие глаза генерала, ярко-малиновые губы, ярко-розовые щёки и жизнерадостные жёлтые и фиолетовые блики на ушах придавали генералу очень позитивный вид, не говоря уж о сверкании орденов, переливавшихся на золотом шитье мундира не хуже рыбьей чешуи на Аврааме. Чуть ниже генерала висел вышитый бисером натюрморт: яблоко, чайник и букварь* (хотя все знают, что читать за едой вредно).

На ковре под генералом и у стены напротив стояли резные низкие столики, на них – пара ларцов Уорда*, стеклянных ящиков для выращивания капризных экзотических растений и не менее капризных отечественных папоротников. Миссис Беннинг увлекалась папоротниками, как и многие знатные дамы того времени. Нет, она была слишком томной и усталой, чтобы самой ходить по лесам и болотам, собирая интересные экземпляры. Садовник выкапывал для неё перистые листья, она высаживала их в ларцы Уорда, добавляя кусочки резной мастодонтовой кости, бисерные арки и ракушки. Получились интересные композиции, восхищавшие гостей. Это было модно не первый сезон, и даже сама герцогиня Ретленд не огорчалась, когда под её холёные ноготочки забивалась грязная земля после пересадки папоротников.

Над ларцами с папоротниками возвышалась стоявшая на витом столбике большая птичья клетка. Ну очень большая. Целую дивизию популярных в этом сезоне канареек можно было разместить. Об обитателе клетки, пожалуй, расскажем подробнее.

В хороших домах было модно держать в клетках маленьких певчих птичек, привезенных из дальних стран. Дамы умилялись щебетанию и милым повадкам, хвастались друг перед другом голосами своих любимиц, а уж если попадалась говорящая, то рейтинг владелицы взлетал неимоверно. И однажды миссис Беннинг обмолвилась при соседе мистере Резинге, что не прочь иметь такую пичужку в золоченой клетке.

– Я бы слушала ее чириканье, когда сижу в гостиной и вышиваю, – сказала миссис Беннинг. – Как это поэтично. И герцогиня Ретленд тоже имеет птичек.

– Так за чем же дело стало! – воскликнул мистер Ретленд. – Я счастлив доставить вам радость, миссис Беннинг. У меня есть знакомые моряки, так что уверен, проблем с птичкой не будет.

– Только не очень маленькую, – попросила миссис Беннинг. – А то у миссис Фолкнер уж такая крохотная канареечка, что ее и не разглядишь. А у меня глаза устают от вышивания, мне лишний раз их напрягать вредно.

– Привезем не очень маленькую, – согласился мистер Резинг, посмеиваясь. И не прошло и двух недель, как мистер Резинг, сгибаясь под тяжестью ноши, приволок в гостиную Беннингов клетку, в которую при некотором усилии мог бы поместиться и он сам.

– Ох, – сказал мистер Беннинг. Миссис Беннинг уронила вышивание.

– Птичка, – отдуваясь, объяснил мистер Резинг. – Попугай из Новой Зеландии. Редкость. Даже у герцогини Ретлинг нет такого. А у королевы Виктории всего один. Сейчас я его выпущу из клетки, пусть немного встряхнется.

И отпер задвижку. Горничная Мери пискнула и спряталась за штору.

Из клетки вышла серьезная птица размером с дикого индюка*. Наследник Бобби был поменьше её. Птица сделала пару шагов, осмотрелась и сказала:

– Кошшшмар.

– Он говорящий, – объяснил мистер Резинг. – Знает два слова: «кошмар» и еще одно неприличное слово на новозеландском языке. Моряки – не слишком воспитанная компания для порядочного попугая, вот и нахватался дурных манер. Вы просили не очень маленькую птичку. Вот мне и привезли не очень маленькую. Он весит около стоуна*

Попугай прошел еще несколько шагов, презрительно глянул на мистера Беннинга и фыркнул.

– А сам-то! – обиделся мистер Беннинг. – На себя посмотри.

Попугай на себя смотреть не хотел, а хотел на миссис Беннинг. Она ему явно понравилась. Попугай подошел к миссис Беннинг, потерся головой о ее ногу и заурчал*

– Какой милый! – расцвела миссис Беннинг, польщенная этой неожиданной лаской. – Какая лапочка! А как его зовут?

– Кеша, – представил гостя мистер Резинг. – Это типичное новозеландское имя.

И Кеша остался жить у Беннингов. Джоку Симонсу заказали красивую золоченую клетку на витом резном столбике и поставили в гостиной, там Кеша обычно обитал, вызывая восхищение и зависть гостей. Младшая дочь Алиса научила его говорить: «Кеша хороший. Кеша хочет печенюшку», от чего гости просто млели. А еще он совершенно самостоятельно выучил «Шштоб тебя, зараза» (цитата от горничной Лиззи, которой приходилось кормить монстра и убирать в клетке) и «Добавь сернистого мышшшьяка и мышшшьяковокислого натра, и будет хорошшшо» (цитата от еще одной младшей дочери Мегги, увлекавшейся химическими опытами).

В противоположном от Кеши и самом дальнем от окна углу между двумя напольными вазами сомнительного китайского происхождения стоял небольшой рояль, ножки его были красиво задрапированы бело-розовый кисеёй*, а иначе он выглядел слишком голоногим. На крышке валялись ноты, стоял незажженный канделябр и длинный вышитый бисером футляр непонятно от чего. Там же, в самом защищенном от сквозняков месте, располагалось кресло Луизы, второй дочери Беннингов, болезненной и слабой. Обычно по вечерам она томно полулежала в кресле, прикрытая пледом, несмотря на жару, или медленно вставала и играла на рояле. Играла она плохо, а пела хорошо – единственная из всех Беннингов она обладала слухом и голосом. Остальным, как говорится, динотерий на ухо наступил.

Следующими по старшинству после Луизы шли две близняшки* – Алиса и Магдален, она же Мегги. Они родились одновременно, но получились совершенно непохожи. Алиса –