Эмерджентность: Связанная жизнь муравьев, мозга, городов и компьютерных программ - Стивен Джонсон

XVII веке Манчестерский регион стал узлом торговли шерстью: местные купцы отправляли товары на континент через крупные порты Лондона. В то время это было невозможно разглядеть, но Манчестер — да и весь регион Ланкашир — оказался в самом центре технологической и коммерческой революции, которая безвозвратно изменит будущее планеты. Манчестер лежал на слиянии нескольких рек всемирно-исторического масштаба: зарождающихся промышленных технологий паровых ткацких станков, банковской системы делового Лондона, глобальных рынков и резервов рабочей силы Британской империи. История этого слияния рассказывалась не раз, и споры о его последствиях продолжаются по сей день. Но помимо колоссального влияния, которое он оказал на мировую экономику, промышленный подъем, произошедший в Манчестере между 1700 и 1850 годами, создал также новый тип города — город, который буквально возник в результате взрывного роста.

Одна только статистика роста населения отражает силу этого взрыва: по оценкам 1773 года в Манчестере проживало 24 000 человек; первая официальная перепись 1801 года зафиксировала уже 70 000. К середине века непосредственно в самом городе насчитывалось более 250 000 жителей — десятикратное увеличение всего за семьдесят пять лет. Темпы этого роста были столь же беспрецедентными и неистовыми, как и сами паровые двигатели. В самом буквальном смысле город рос слишком быстро, чтобы власти успевали за ним. На протяжении пятисот лет Манчестер формально считался «манором» (поместьем), что с юридической точки зрения означало управление им как феодальным владением, без какого-либо вменяемого местного самоуправления — без градостроителей, полиции или органов здравоохранения. До 1832 года Манчестер даже не отправлял своих представителей в парламент, а статус самоуправляемой общины получил лишь шесть лет спустя. К началу 1840-х годов недавно сформированный муниципальный совет наконец начал проводить реформы здравоохранения и градостроительства, но британское правительство официально признало Манчестер городом только в 1853 году. В этом кроется одна из величайших ироний промышленной революции, которая наглядно показывает, насколько стремительными были перемены: город, который больше всего определял будущее урбанизации в первой половине XIX века, юридически не признавался городом до тех пор, пока этот великий взрывной рост не подошел к концу.

Результатом этой бессистемности стал, пожалуй, наименее спланированный и самый хаотичный город за всю шеститысячелетнюю историю городских поселений. Шумный, загрязненный, невероятно перенаселенный, в 1830-х годах Манчестер привлекал непрерывный поток интеллектуалов и общественных деятелей, которые тянулись на север, к этому промышленному магниту, в поисках будущего современного мира. Один за другим они возвращались с рассказами о крайней нищете и сенсорной перегрузке, силясь подобрать слова, чтобы передать весь масштаб и уникальность увиденного. «То, что я увидел, вызвало у меня безмерное отвращение и изумление, — писал Диккенс после визита осенью 1838 года. — Я намерен нанести самый сильный удар, на какой только способен, в защиту этих несчастных созданий». Генерал-майор Чарльз Джеймс Непир, назначенный в конце 1830-х годов командующим северными округами, писал: «Манчестер — это дымовая труба мира. Богатые мошенники, бедные плуты, пьяные оборванцы и проститутки составляют его моральный облик... Ну и местечко! Воплощенный вход в ад». Токвиль, посетивший Ланкашир в 1835 году, описал этот пейзаж словами, которые будут эхом отзываться на протяжении следующих двух столетий: «Из этого зловонного стока изливается величайший поток человеческой индустрии, чтобы оплодотворить весь мир. Из этой грязной клоаки течет чистое золото. Здесь человечество достигает своего самого полного развития и своего самого животного состояния; здесь цивилизация творит свои чудеса, а цивилизованный человек превращается почти в дикаря».

Однако самым известным и влиятельным летописцем Манчестера стал молодой человек по имени Фридрих Энгельс, который прибыл туда в 1842 году, чтобы помогать в управлении семейной хлопчатобумажной фабрикой и своими глазами увидеть, как локомотивы истории приближают рабочий класс к самосознанию. Хотя Энгельс исправно получал жалованье в фирме своего отца «Эрмен и Энгельс», к моменту приезда в Манчестер он уже находился под влиянием радикальных политических идей, связанных со школой младогегельянцев. За несколько лет до этого он подружился с Карлом Марксом, а к поездке в Манчестер его подтолкнул социалист Моисей Гесс, с которым он познакомился в начале 1842 года. Таким образом, три года, проведённые им в Англии, стали своего рода разведывательной миссией на благо революции, профинансированной классом капиталистов. Книга, которую Энгельс в итоге написал, — «Положение рабочего класса в Англии», — по сей день остается одним из классических трудов по истории городов и служит авторитетным описанием манчестерской жизни XIX века во всем ее смятении и динамизме. Диккенс, Карлейль и Дизраэли пытались запечатлеть Манчестер в его эпическом буйстве, но их усилия превзошел двадцатичетырехлетний юноша из Пруссии.

Но «Положение рабочего класса» — это не просто, как можно было бы ожидать, документ промышленного хаоса Манчестера, история о том, как «все сословное и застойное исчезает» (если воспользоваться фразой, которую соратник Энгельса напишет несколько лет спустя). Посреди этого городского безумия взгляд Энгельса подмечает странный порядок; в одном замечательном отрывке он увлекает читателя на пешую прогулку по промышленной столице — прогулку, которая обнажает своего рода политику, встроенную в саму топографию городских улиц. Этот отрывок демонстрирует исключительную наблюдательность Энгельса, но я цитирую его столь подробно еще и потому, что он отражает нечто иное — то, насколько трудно мыслить категориями самоорганизации, насколько сложно представить себе мир без регуляторов ритма.

Манчестер построен так своеобразно, что в нем можно прожить годы, ежедневно ездить туда и обратно, ни разу не повидав рабочего квартала и даже не встретив рабочих, — конечно, если заниматься только своими делами или гулять ради удовольствия. Происходит это главным образом потому, что вследствие бессознательного, молчаливого соглашения, так же как и сознательного, намеренного стремления, рабочие кварталы самым резким образом отделены от частей города, предназначенных для среднего класса...

Я отлично знаю, что этот лицемерный способ застройки более или менее свойствен всем большим городам; я знаю также, что лавочники по роду своего дела должны нанимать помещения на больших улицах; я знаю, что на таких улицах хороших домов больше, чем плохих, и что стоимость земли вблизи них выше, чем в отдаленных кварталах. Но все же мне ни разу не приходилось видеть столь систематического обособления рабочего класса от больших дорог, такого деликатного сокрытия всего, что могло бы оскорбить взор и нервы среднего класса, как в Манчестере. А между тем именно Манчестер построен менее по какому-либо плану, менее подчинен официальным предписаниям и возник скорее случайно, чем какой-либо другой город. И все же... я не могу отделаться от мысли, что либеральные промышленники, манчестерские «тузы», не совсем уж непричастны к этому стыдливому стилю застройки.

В этом